Между тем в королевской палатке Карла уже поджидал его генерал-квартирмейстер, он же начальник штаба, Аксель Гилленкрок. Предстояла большая работа.
Еще педелю назад Карл приказал своему штабу приготовить общую карту с указанием кратчайших путей из Саксонии до всех европейских столиц. Теперь карта лежала на столе, но, к изумлению Карла, на ней был указан только один путь — из Лейпцига в Стокгольм. Король недовольно нахмурился. Он зйал, конечно, что многие офицеры и солдаты устали от войны, тянущейся седьмой год, и что Гилленкрок выражает в данном случае мнение этой части армии. Но был ведь еще и Рёншильд. Карл приказал позвать фельдмаршала. Крючконосый суровый старик в королевской палатке превратился в самого льстивого придворного.
— Вот, полюбуйтесь, Рёншильд, на эту карту. Графу Гилленкроку, судя по всему, надоела война.
— Я не верю, чтобы граф мог думать о мире, пока царь Петр стоит в Польше и в наших коронных владениях в Прибалтике. Было бы государственной изменой думать о мире, когда ваше величество поджидает новый, еще более великий триумф!
Рёншильд, само собой, не удержался, чтобы не кольнуть ненавистного ему Гилленкрока. Этот штабист и впрямь полагает, что именно он, а не Рёншильд своей победой под Фрауштадтом подготовил этот славный поход в Саксонию. К тому же граф раздражал Рёншильда своим богатством, независимостью в суждениях, образованностью и культурой, наконец. Никто, кроме Акселя Гилленкрока, не мог в шведском лагере, как равный с равным, беседовать с королем о математике и архитектуре, живописи и античных классиках. Вот и сейчас, кроме Акселя, кто осмелился бы требовать мира, зная, что король даже во сне мечтает о новых походах и баталиях.
— Мир с царем означает не государственную измену, а принесет государственную выгоду! — Лицо Гилленкро-ка передернула брезгливая усмешка, обычная в его разговоре с этим солдафоном Рёншильдом.— Мы спокойно можем уступить царю невские болота, ежели получим взамен такой эквивалент, как Норвегия. Единая Скандинавия — вот цель, выгодная Швеции и достойная вашего величества. К тому же Россия на Балтике — это приращение нашей торговли, русские заказы для наших верфей и мануфактур, прямой путь для наших купцов в Персию!
— Уступить царю Ингрию, земли, завоеванные великим Густавом Адольфом?! Мой король! Наш начальник штаба решительно сошел с ума! — Рёншильд был вне себя. Все связанное с именем Густава Адольфа было своего рода запретом не только для Рёншильда, но и для большинства шведских генералов и офицеров, и Карл XII превосходно знал это.
— Успокойтесь, Рёншильд. Меня с царем Петром может рассудить только меч. Что же касается Норвегии, Гилленкрок, то в свое время мы об этом подумаем. А теперь за работу, господа, нам надобно выбрать кратчайшие пути на Москву...
Когда Цедергельм доложил о прибытии в ставку главнокомандующего англо-голландской армией, прославленного герцога Джона Черчилля Мальборо, лежащая на столе королевская карта была исполосована красными стрелами, летевшими к Москве с севера, запада и юга.
Карл XII принял Мальборо здесь же, в палатке, приказав всем, даже приехавшему с Черчиллем канцлеру Швеции графу Пиперу, удалиться. Карл был несколько смущен этой встречей и не желал, чтобы придворные и генералы заметили его смущение. Смущен же он был потому, что предстояла встреча с соперником по воинской славе, прославленным победителем французов при Бленхейме и Рамильи. Меньше всего его интересовал Джон Черчилль Мальборо как дипломат и государственный деятель, но Мальборо как один из первых полководцев Европы давно занимал его воображение.
Потому Карл, признаться, был даже разочарован, когда в палатку вплыл разряженный, холеный вельможа, своим щегольством не уступавший этому дураку Цедергельму. Черчилль явно старался быть моложе своих лет, румянился, подводил брови, складывал губы колечком,— словом, все еще держался за те дни своей юности, когда имел прозвище Красавчик Джек. Карл менее всего ожидал увидеть не сурового генерала, а говоруна, так и сыплющего французской скороговоркой. Но как раз по-французски Карл говорил плохо и оттого краснел, раздражался и отвечал грубо и невпопад.
К удивлению шведского короля, Черчилль и не подумал сразу заговорить с ним о его планах — он только бросил как бы невзначай быстрый взгляд на разложенную на столе карту и снова принялся болтать о самом себе.
— Я хочу, чтобы все всегда считали меня счастливым, и я полагаю, что гораздо приятнее возбуждать в людях зависть, чем жалость.
«К чему это он?» — досадливо поморщился Карл, но Черчилль тут же пояснил свою мысль:
— Сегодня, например, вся Европа завидует мне, ваше величество: ведь я беседую с первым полководцем Европы!
Карл от столь открытого комплимента покраснел, подозревая скрытую насмешку, и пробормотал что-то о Бленхейме.
