— Я? Я — почитатель вашего таланта, господин Бессер!— нашелся в последнюю минуту Никита. То ли сказалась дипломатическая школа, которую он прошел у Сонцева, то ли вечный инстинкт влюбленного подсказал ему правильные слова, но, так или иначе, калитка была открыта могучей рукой хозяина, и Никита не только был впущен в дом, но и оказался в святая святых — библиотеке поэта.
— Боже мой, сколько книг! — простосердечно ахнул Никита, и Бессеру эта искренность понравилась.
— Да, да, молодой человек, восемнадцать тысяч томов! Восемнадцать тысяч!— Господин Бессер, как истый библиоман, готов был часами говорить о своей библиотеке. Но он был к тому же и поэт, и коль к нему пришел его почитатель...
— Вы читали мой последний труд?! — Многозначительно поднял брови Иоганн Бессер, помахав перед носом Никиты тоненькой брошюркой.
— Какой труд?— растерянно пролепетал Никита и чуть все не испортил.
— Значит, не читали?!— взревел поэт-профессор.— Вы не читали, молодой человек, моей последней поэмы о битве при Фрауштадте?! И после этого вы именуете себя почитателем моего таланта?! Весь Дрезден, вся
Саксония, да что Саксония, вся Германия взахлеб читает мою поэму, как читали когда-то древние эллины «Илиаду» Гомера! Да что Гомер! Гомер не был под Троей, а я был под Фрауштадтом! Я был в самой пасти шведского льва. Да, да, молодой человек, пока вы, щеголь, пудрились и припомаживались здесь, в Дрездене, и был там! Я сражался у стремени несчастного Шуленбурга и попал в плен. Я видел, как эти пуританские ханжи-шведы перекололи штыками тысячи несчастных русских пленных!
В глазах старого поэта Никита увидел самые настоящие человеческие слезы, и это так потрясло его, что он не1 произвольно воскликнул:
— Мой брат был там, он сражался в Русском вспомогательном корпусе!
— Как, вы русский?!— удивился Иоганн Бессер.— Да что вы тут, доннер-веттер, поделываете?!
— Я русский негоциант из Киева, был в Лейпциге па ярмарке и вот теперь в Дрездене укрываюсь от шведов. В Дрездене-то пока нет шведского гарнизона!
— Да, к счастью, в Дрездене еще нет шведов. Иначе за эту книжицу...— Иоганн Бессер многозначительно потряс своей поэмой,— шведы четвертовали бы меня, как несчастного Иоганна Паткуля. В сущности, я тоже укрываюсь здесь, в Дрездене, ведь за стенами столицы по всей Саксонии рыщут шведские разъезды. Так что мы с вами, выходит, сотоварищи по несчастью! Но вы, русские,— молодцы! Вы все еще сражаетесь с этими мучителями Германии! И поверьте, молодой человек, сердца всех честных немцев в этой борьбе на вашей стороне!— Воодушевленный своей речью, поэт громко позвал:— Гретхен, Гретхен! Иди сюда, я познакомлю тебя с настоящим русским! Представь себе, этот молодой человек укрывается от шведов в Дрездене!
Дверь в библиотеку отворилась, и Никита увидел ту самую хорошенькую блондинку из лавки эстампов. Только сейчас она была совсем иная, в милом домашнем платьице с белым передником. Ее голубые глаза потемнели и расширились от удивления, когда Никита отвесил ой изящный реверанс и принял ту несравненную версальскую позитуру, коей обучил его Бургиньон. Этот сверкающий кавалер вовсе не походил на утреннего увальня из Силезии! Только когда Грета подавала кофе, а Никита весело подмигнул ей, она уверилась твердо: он! И невольно прыснула в свой белый передник.
— Вечно ты смеешься, Гретхен! Этот господин в опасности, но в моем доме он всегда может найти помощь и убежище!
Никита учтиво поблагодарил, а Гретхен, улучив момент, сказала дядюшке, что русский негоциант к тому же начинающий художник и что он хотел бы полюбоваться прославленной коллекцией шедевров в замке курфюрста. Оказалось, что нет ничего легче, поскольку Иоганн Бессер ведал и библиотекой в королевском замке и картинной, галереей курфюрста.
— Его величество собирается воздвигнуть для своих картин настоящий дворец — цвингер, но увы! Шведская контрибуция поглотила все доходы Саксонии, и пока королю не до цвингера. Но это временно!— Иоганн Бессер погрозил пальцем бутылке.— Предприятие лишь отложено, и мы к нему еще вернемся! А сейчас выпьем, молодой человек, на погибель всем войнам и всем завоевателям!— И дядюшка прекрасной Гретхен выпил столь большой кубок, что сам себе объявил «капут», и Гретхен отвела его в опочивальню.
Дурманящий весенний воздух, пропахший сиренью, вскружил, должно быть, в тот вечер Гретхен голову. И потом, у нее было столько общего с этим русским, который прячется от жестоких шведов.
— Ведь под Фрауштадтом от рук этих палачей пал и мой муж, лейтенант саксонской армии! А я оказалась бездетной вдовой. Приехала к дядюшке и служу в лавке гравюр и эстампов.
— Такая молодая и — вдова!— воскликнул Никита.
— Что дёлать! В Саксонии во многих семьях несчастья. Взять мою подругу, Лизхен. У нее под Фрауштадтом погиб отец, а она сама чуть не попала в лапы к этим насильникам-шведам.
— Постой, ты говоришь: Лизхен! Мне брат Роман говорил о какой-то Лизхен, которую он спас от шведской солдатни.
