Антон опустил голову.
– Ду-шев-но… – протянул Стольник. – А приятель – такой же зверь или помягче норовом вышел?
Он повернулся к Максу, который истово шевелил губами, уже готовый извергнуть свою порцию тщательно затверженной лжи, однако у Германа кончилось терпение:
– Интересно, это вы сами в журнальчике каком-нибудь сию жалостливую историю откопали или Хинган легенду состряпал?
– Хинга-ан? А при чем тут Хинган? – Это Стольник.
– Что еще за Хинган? Не знаем мы никакого Хингана! – Это Антон с Максом – в два голоса, звенящих истерическими нотками. Не ожидали, конечно…
И еще какой-то звук, напоминающий короткое, потрясенное аханье, раздался рядом с Германом. Покосился – Альбина. Ладонь прижата к горлу, глаза огромные, испуганные, а в глазах такое…
Но Германа уже ничто не могло остановить. Стиснул руки за спиной, пытаясь удержать последние остатки самоконтроля:
– Хинган здесь всего лишь при том, что в компании с ним эти двое в ноябре позапрошлого года убили девочку по имени Дашенька Смольникова. Ну а что с ней сделали перед смертью – пусть подскажет воображение. Наверное, тогда эта тварь и почерпнула столь глубокие знания об ощущениях человека, которого душат перед смертью…
Но вдруг ломкое, обманчивое спокойствие разбилось вдребезги. Герман метнулся к Антону, вцепился в его горло, стиснул, рывком приподняв с матраса:
– Ну как? Ты кончаешь? Тебе хорошо? Ей даже семи лет еще не было, семи лет!
И согнулся дугой, захлебнулся почти невыносимой болью от сильнейшего удара по почкам.
Герман упал. Подобрал колени к подбородку, пытаясь восстановить дыхание.
Альбина тотчас оказалась рядом, платком отирала его лицо, по которому катился холодный пот.
Проморгавшись, Герман увидел слезы на ее глазах. И вдруг его, с новым приступом боли, пронзило ощущение, что она
– Вставай! – Резкий окрик Стольника. – И впредь грабки не протягивай. Ты здесь такой же кандидат в покойники, как остальные. Подумаешь, прокурор выискался. Что же еще про сто семнадцатую[4] не прокричал? Здесь я хозяин, понял? Я и прокурор, и адвокат, и все прочее. Так что помалкивай, если жить не надоело. А ты…
Он обернулся к Антону, и тот, мелко суча ногами, начал отъезжать по матрасу, прижимаясь к стенке. Макса уже не было видно: скользнул под кровать. Однако Афганец, повинуясь жесту Стольника, перевернул ее и выдернул Рассохина.
– Ну что, мальцы? Нет ничего тайного, что не стало бы явным, как принято выражаться на вольной воле? Вы кому лапшу на уши вешать задумали? Давайте колитесь: правда все то, что про вас лепила наплел, или нет?
Ответа не требовалось: достаточно было взглянуть на позеленевшее, резиновое от страха лицо Антона. Макс вообще лежал, сжавшись в комок.
И вдруг Антон завыл:
– Да мы сами, что ли? Мы, может, и не хотели! Нам сказали, денег дали, ну, и… А Хинган сам, что ли?..
Он подавился словами, когда на него упал взгляд Стольника:
– Афганец! Убери отсюда этих отморозков! Видеть не могу. Да не забудь отрихтовать, чтоб знали, как врать законнику! – крикнул тот. – Все! Вы автоматически переходите из разряда хозяев жизни в разряд… совсем другой, противоположный разряд. Сейчас не до вас, повезло вам, гадам, но как только выпулимся отсюда – можете гузно подставлять. Наденем вам юбки!
Герман отвернулся.
Ну, вот и все. Опять же: кто может, пусть сделает лучше. Он не чувствовал ни торжества, ни радости. Но, с другой стороны, не было и того жуткого чувства ненависти к себе, которое и погнало его сюда нынче утром… бросило прямо в ад. Да может ли быть что-то хуже того ада, который он создал сам в душе своей?
Кое-как собравшись с силами, встал, подал руку Альбине:
– Пошли.
Она поднялась, быстрыми движениями смахивая слезы. Герман с трудом подавил вспышку раздражения: ну, и о ком она рыдает, интересно, кого оплакивает? Будущих «петухов» Антошу с Максиком? Или все-таки… его? И откуда опять взялось это ощущение, будто девушка знает что-то – о нем, о Хингане?
Герман отмахнулся от этого проклятого имени, попытался загнать его в самые дальние уголки подсознания, – и это ему почти удалось. Ненадолго, правда.
– Погоди, лепило, – позвал вдруг Стольник. – Куда собрался? Посидим, поокаем.
Он похлопал по коечке, приглашая сесть, а когда Герман не выразил намерения сделать это немедленно, рявкнул:
– Садись, ну! – так, что Альбина невольно вскрикнула.
Герман сел. Альбина – рядом. Прижалась, садясь, плечом, но не отстранилась испуганно – так и сидела.
Стольник устроился напротив; сощурясь, вгляделся в лицо Германа.
