– Ого, лепила, – пробормотал задумчиво. – Не ожидал я от тебя такой прыти. Ты, оказывается, человек посвященный. Это же надо, а? Я думал, тот паренек мелкашка какая-нибудь, вышиварь, да и второй под стать, этакие чинарик с чубариком, а тут вон какие бездны преисподние отворяются! Но ты-то как проведал про такие интимные подробности? В дела иховые нос сунул? А это на тебя совсем даже не похоже. Тогда вопрос ребром: откуда ты это выведал? Китаев наш многорукий и востроглазый перехватил «малявочку», которая выводила этих двоих на чистую водичку, и тебе сказал? Это уже теплее. Однако при чем же все-таки тут Хинган? И вряд ли в той «малявочке» могли оказаться такие душераздирающие подробности: имя, возраст девчонки… Скорее всего, и не было никакой «малявочки», так, Уксус Помидорыч?
Герман молча смотрел мимо Стольника в стену.
– Не было, не было, – повторил тот задумчиво. – А если не было, вопрос остается: откуда тебе известна эта история. А главное – участие в ней Хингана? Что-то я не слышал о его новой ходке. Зато слышал, что вот уже год Хинган сгинул куда-то, и ни слуху о нем ни духу.
– Ну да, а он должен был тебе «малявочку» послать: так и так, Стольник, сваливаю на Кипр или в Австралию, к примеру? – попытался дерзить Герман.
– Обижаешь, лепило! – с ласковой укоризной взглянул на него Стольник. – Хинган – фигура непростая. Когда такой ферзь сваливает за бугор – это событие. Кое-что другое я слышал: будто вышел Хинган однажды ночью в бассейне купнуться – и пропал.
– А может, утопился, – с мрачной усмешкой отозвался Герман. – С горя, к примеру?
– Ага, или от стыда, что тут девоньку придавил? – кивнул Стольник. – Бывает, конечно… Только твоя какая печаль? Ты-то чего ради суетился, чтоб этих двух сявок в петушиный угол переадресовать?
– Умный он, – послышался гортанный голос, и Герман, вскинув глаза, увидел Ваху, подперевшего косяк крутым плечом. – Умный и хитрый. Нас было сколько? Восемь. Теперь нас сколько? Шесть. Смотри, Стольник, как бы он не избавил команду еще от кого-то… или от двух-трех… Ты ему на слово поверил – почему? А если он сейчас скажет что-то про меня, или Бирюка с Удавом, или даже про тебя? Тоже с одного слова поверишь?
– Ого! – хмыкнул Стольник. – Какой ты разговорчивый, оказывается. А я думал, вы, чебуреки, только три слова знаете: «Аллах акбар!» и «зарэжу!».
Повернулся к Герману. Помолчал, поигрывая пистолетом, и за миг этого молчания Герман вдруг ощутил странную тьму, которая, чудилось, заклубилась за спиной Стольника и начала дымными клубами распространяться во все стороны. Один из этих черных языков подполз к ногам Германа и, опутав их, начал подниматься вверх.
Наваждение тотчас исчезло, а когда Стольник поднял голову, взгляд его был устремлен не на Германа.
– А хорошенькая девочка, да? – кивком указал он на Альбину. – Девочка девяносто шестой пробы! Все при ней: окорочка, прыщики… И, если меня не подводит чуй, а он меня никогда не подводит, – дукатик небось? Нераспочатая? Говорят, это сласть… и все тебе достанется, лепило!
– Что? – недоуменно произнес Герман.
– Ну что – что? Надоело мне глядеть, какой ты чистенький – среди нас, грязненьких. Сейчас жмокнешь эту дуньку, молодую, симпатичную, – всего-то и делов. Я понятно выражаюсь? Трахнешь ее, иначе говоря, – при всех при нас. И тогда на тебе тоже сто семнадцатая повиснет. Честно говоря, неохота мне с тобой расставаться, лепило! Полетишь с нами в вильную, незаможную Ичкерию на законных основаниях.
– Да ты что, Стольник? – недоверчиво пробормотал Герман. – Весь ум просидел, тюрьма отбила? Как ты себе это представляешь?
– Молча и нежно! – огрызнулся тот. – Большое дело – бабу шпарить. Тут и представлять особо нечего.
Удав зашелся хохотом, тараща свои карие, влажные глазищи:
– Москаль ты москаль, ну чому тоби тильки у школы вучылы?
Герман тупо оглянулся.
Альбина сидела, уткнув лицо в ладони.
– Да нет, глупости все это, – успокаивающе коснулся ее плеча. – Это уж они меня никогда не заставят…
– А тебя и заставлять не надо будет, понял, хрен в очках? – лениво протянул Стольник. – Ты что думаешь – будешь связанный полеживать, а мы тебе ее на болт насадим? Больно надо! Сам все сделаешь, сам…
– Да може, вин не хоче, – сердито сказал Удав. – Може, тоди и я на що сгожуся?
– Може, и сгодишься, – кивнул Стольник. – А все-таки мне желательно от самого нашего бедолаги ответ получить. Ты что из себя недоумка корчишь? Не понимаешь, что, если не ты, значит, все мы на ней потопчемся? Так ее заклепаем, что жива не будет.
– А ты не сдурел, Стольник? – подал голос только что вошедший Афганец. – Сам же говорил: заложники – наша «крыша». «Крыша», а не матрасы!
