– Ваша светлость… – послышался голос за дверью. – Вы там, ваша светлость?
Чародей, протирая глаза, открыл дверь.
– Доброе утро. Что нужно?
– Как хорошо, что вы здесь, сударь! Явился ваш друг…
– Леронт?
– Да. А с ним какой-то юный господин. Ранен, весь в крови, так что я посмел обеспокоить…
– Так. Так… – сказал Фиу, собираясь с мыслями. От разорванного, тревожного сна ломило виски и резало глаза. – Есть из прислуги кто-нибудь, годный в сиделки? Немедля сюда, и глаз не спускать с его светлости. Кровь с пола замыть, а больше ничего не трогать.
Слуга поспешно кивнул.
– Передайте, что я сию минуту спущусь. – Фиу зачерпнул воды из кувшина и ополоснул лицо.
Два дня, что Расин восстанавливал силы после той страшной ночи, выдались самыми спокойными за весь прошедший год. Вот уж точно – не было бы счастья, да несчастье помогло. Одно плохо: скука стояла смертная, хоть давись. Сиделка, добрая старушка, которую он помнил с детства, без устали пересказывала сплетни про кастелянш, кружевниц и поваров. Расин кивал, но думал о своем. Особенно тревожила история с Рыжиком.
Разнообразили скуку только записки от друзей, которые передавали через слуг: старушка под угрозой своей немилости запретила ходить к «бедному дитятке». Расин улыбался, читая размашистые, беглые каракули Леронта. Он и записки крапал на чем попало. Зато Фиу отправлял ноты о событиях в городе по всем правилам дипломатической переписки, складывал их восьмиугольниками и для пущей важности ставил оттиск своего перстня. Писалось все тайнописью, изобретенной как-то под бутылку «Люмийского истока» шутки ради. Правду сказать, это «новокняжеское наречие», как они прозвали тарабарскую грамоту, не раз их выручало. Теперь князя забавляло разбирать тайнопись – хоть какое-то развлечение.
На третий день, когда Расин смог сам пройтись от кровати до окна, слуга передал ему рваный клочок бумаги. Записка была, как ни странно, от Лэма, и содержала только два слова: «Рыжик очнулся».
В тот полдень Орест Ракоци пришел в себя и теперь лежал, оглядывая просторные покои, залитые солнцем. Нет, положительно он никогда не бывал здесь. Орест перевел глаза на потолок, изучая лепнину. По краям вились листья плюща, складываясь в изящную потолочную розетку, изображавшую фазана с вишней в клюве. «Боже ты мой!» – хотел воскликнуть Рыжик, внезапно вспомнив все недавние события и поняв, где очутился. Но вместо того, чтобы воскликнуть, еле слышно засипел. Орест закусил губу, озадачившись.
На сипение из угла поднялся человек, которого Рыжик сначала не заметил, – он сидел в тени и сам был облачен в черный наряд. Видимо, монах: известно, что его величество благоволит обители Морских заступников. Оттуда, верно, и сидельца взяли. Орест попытался улыбнуться ему – вот мол я, жив-здоров, не стоит беспокоиться… Но монаха не обмануть было кислой гримасой, которая вместо этого вышла: он, похоже, все знал лучше Рыжика.
Незнакомец черкнул что-то на клочке бумаги, передал слуге и присел на край кровати, глядя на Ореста. Под этим взглядом Рыжик смутился – будто странный монах разом прочел мысли, сидевшие у него в голове. Хотя мыслей, правду сказать, было всего ничего.
На монахе ладно сидела ряса с зубчатым белым воротником. Светлые волосы сияли под солнцем, падавшим из окна, а на тонком лице выделялись глаза необычного оттенка, напоминавшего аметист.
– Добрый день, – Рыжик не сразу понял, что ему сказали – незнакомец на южный манер чуть растягивал слова и смягчал согласные. – Рад видеть вас в добром здравии, господин Ракоци. За голос не беспокойтесь, дня через два вернется. Тогда и расскажете обо всем, что приключилось. Вам плохо? Воды?
Орест лихорадочно искал глазами что-то. Его взгляд уперся в прибор для письма, стоявший на столе, и Рыжик умоляюще посмотрел на чародея. Фиу подал его Оресту. Тот по привычке протянул было левую руку, увидел, что она перевязана, взял правой. Пальцы отказывались слушаться, и вместо того, чтобы строчить на бумаге всю историю, вяло вздрагивали. Орест застонал от досады – из горла вырвалось чуть слышное клокотание. Собрав силы, Рыжик коснулся бумаги и дрожащей рукой старательно вывел что-то, похожее на короткий завиток. Тут перо вывалилось из пальцев, и Орест потерял сознание.
Фиу коснулся его лба – нет, просто слабость. Рыжик разволновался, но опасности не было. Лэм взял в руки рисунок.
Локон? Или виноградная лоза. Начальная буква имени? Чародей повертел лист и так, и сяк, но ничего не прояснилось.
Скрипнула дверь, Фиу обернулся.
– Идете на поправку, – заметил он Расину. – Но вставать не стоило.
– Как Орест? – присев в кресло, осведомился князь.
– Чуть похуже вашего, но тоже поправляется. Вон, рисовать взялся.
– Покажите. Что, говорить не может? Даже шепотом?
Лэм покачал головой.
Гадая и раздумывая, они проговорили около часа. Когда часы ударили два, слуга внес серебряный столовый прибор. Лэм кивком отпустил его и стал разливать горячий душистый напиток по чашкам. Расин наблюдал за ним, теребя хрустальную сережку.
– Я спросить хотел, Фиу, – сказал он наконец. – Мы так и не коснулись главного.