должно тому быть, Генри Уинд!
– Понимаю, к чему ты гнешь, отец, – отвечал в унынии
Генри. – И видит святой Иоанн, призывы к битве были для
меня всегда отрадны, как звук трубы для боевого коня. Но
вспомни, отец, как снова и снова я терял благосклонность
Кэтрин и едва не отчаялся уже вернуть ее, а все лишь по-
тому, что был всегда, могу сказать, мужчиной – слишком
быстро хватался за меч. Но наконец все наши раздоры
уладились, и мне блеснула надежда, которая еще сегодня
утром казалась несбыточной… И вот, когда на губах еще не
остыл поцелуй прощения, дарованный мне моею милой,
меня опять вовлекают в дело насилия, а оно – тебе ли не
знать – глубоко оскорбит Кэтрин.
– Тяжело мне, Генри, давать тебе совет, – скатал Сай-
мон, – но об одном я должен тебя спросить: есть или нет
основания думать, что злополучного Оливера приняли по
ошибке за тебя?
– Боюсь, и очень, что это так, – сказал Генри. – Люди
находили, что он немного похож на меня, и бедняга на-
рочно старался подражать мне и повадкой и походкой.
Мало того – он даже перенял у меня мои любимые напевы
и насвистывал их для большего сходства, и как же дорого
оно ему обошлось! У меня предостаточно недругов, что в
городе, что в округе, готовых со мной поквитаться, а у него
не было, верно, ни одного.
– Да, Генри, ничего не скажу, дочь моя почтет себя
обиженной. Она водила дружбу с отцом Климентом и на-
бралась от него всяких мыслей о мире, о всепрощении, с
которыми, по-моему, трудно жить в стране, где законы не
могут защитить нас, когда у нас не хватает храбрости за-
щищаться самим. Если ты решишься на поединок, я по-
стараюсь убедить ее, чтобы она на это дело посмотрела как
смотрят все порядочные женщины города, если ты пред-
почтешь устраниться от этого дела, оставить неотмщенным
беднягу, убитого вместо тебя, оставить вдову и сирот без
воздаяния за утрату мужа и отца, – что ж, я тогда буду к
тебе справедлив, не стану укорять тебя чрезмерной тер-
пимостью, раз она внушена любовью к моей дочери… Но,
Генри, нам придется в этом случае покинуть добрый
Сент-Джонстон, потому что здесь на нашу семью падет
позор.
Генри глубоко вздохнул.
– Я лучше приму смерть, чем бесчестье, – сказал он,
помолчав, – хотя бы мне после этого вовек не видать Кэт-
рин! Случись оно вечор, я бы вышел против лучшего бойца
из баронских телохранителей так радостно, как никогда не
плясал вокруг майского дерева. Но сегодня, когда она
впервые все равно что сказала мне: «Генри Смит, я тебя
люблю!» – отец Гловер, это куда как тяжело! Но я сам
всему виной! Бедный, незадачливый Оливер! Мне бы
следовало приютить его под своим кровом, когда он молил
меня о том в смертельном страхе, или хотя бы проводить
его – я тогда отвел бы от него злую судьбу или сам разде-
лил ее с ним. Но я его дразнил, я высмеивал его, ругал,
хотя, видит небо, я ругал в сердцах, по пустой лишь злобе.
Я прогнал его от своего порога, зная, что он так беспомо-
щен, и дал ему принять судьбу, предназначенную мне! Я
должен за него отомстить или буду навек обесчещен. Да,
отец, ибо мне говорили, что я тверд, как та сталь, которую
кую… Разве закаленная сталь когда-нибудь вот так роняет
слезы?.. Позор мне, что я их лью!
– Никакого нет в том позора, дорогой мой сын! – сказал
Саймон. – Ты не только храбрый, ты и добрый, и я всегда
это знал. Но нам еще может посчастливиться. Возможно,
не откроют никого, на кого могло бы пасть подозрение, а
если никого не заподозрят, то никакого поединка и не бу-
дет. Нехорошо желать, чтобы невинная кровь так и оста-
лась неотомщенной, но если виновник гнусного убийства
укроется на время, то не придется тебе добровольно брать
на себя дело мести, которую небо не преминет свершить в
урочный час.
Так разговаривая, они вышли на Хай-стрит, прямо к
ратуше. Когда они подходили к дверям, когда пробивались
сквозь толпу, запрудившую улицу, они видели, что все
подступы охраняет отборная стража из вооруженных го-
рожан, а в добавление к ним – пятьдесят копьеносцев из
свиты рыцаря Кинфонса, – ибо сэр Патрик вместе со
своими союзниками – Греями, Блэрами, Монкрифами и
другими – привел в Перт сильный отряд конных воинов, из
которого и были выделены эти копьеносцы. Гловер и Смит
назвали себя и были пропущены в палату, где уже собра-
лись члены городского совета.
ГЛАВА XX
Берти
Необычное зрелище являла палата заседаний пертского
городского совета. В сумрачном зале, слабо и неверно ос-
вещенном двумя окнами неодинаковой формы и неравной
величины, восседала за обширным дубовым столом боль-
шая группа людей. Кресла во главе стола занимали купцы –
то есть члены гильдии или лавочники – в приличной оде-
жде, отвечавшей их положению, но большинство, подобно
регенту Йорку, носили «на старых шеях знак войны*», –
иначе говоря, на них были надеты латные нашейники и
перевязи, на которых висели мечи. Ниже за столом заняли
