неодобрения, она встала, простерла к нему руки, а когда
заговорила, голос ее и глаза выражали сострадание: она,
казалось, щадила чувства своего собеседника. Так мог бы
глядеть херувим на смертного, укоряя его за ошибки.
– А если и так? – сказала она. – Неужели желания, на-
дежды и предрассудки бренного мира так много значат для
того, кто, возможно, будет призван завтра отдать свою
жизнь за то, что восстал против испорченности века и
против отпавшего от веры духовенства? Неужели это отец
Климент, сурово-добродетельный, советует своей духов-
ной дочери домогаться трона и ложа, которые могут стать
свободны только через вопиющую несправедливость к их
сегодняшней владетельнице, когда мне и помыслить о том
грешно! И неужели мудрый реформатор церкви строит
планы, сами по себе столь несправедливые, на такой шат-
кой основе? Мой добрый отец, с каких это пор закоренелый
развратник так переменился нравственно, что станет те-
перь с честными видами дарить своим вниманием дочь
пертского ремесленника? Перемена свершилась, очевидно,
за два дня, ибо не прошло и двух суток с той ночи, когда он
ломился в дом моего отца, замыслив нечто похуже грабежа.
И как вы думаете, если бы даже сердце склоняло Ротсея на
такой неравный брак, могли бы он осуществить свое же-
лание, не поставив под удар наследственное право и самую
жизнь, когда одновременно ополчатся против него Дуглас
и Марч за поступок, в котором каждый из них усмотрит
оскорбление и беззаконную обиду своему дому? Ох, отец
Климент, где же была ваша строгая убежденность, ваше
благоразумие, когда вы позволили себе обольститься такой
странной мечтой и дали право ничтожной вашей ученице
жестоко вас упрекать?
Слезы проступили на глазах у старика, когда Катрин,
явно и горестно взволнованная своими же словами, нако-
нец замолчала.
– Устами младенцев, – сказал он, – господь корил тех,
кто казался мудрейшим своему поколению. Я благодарю
небо, что оно, уча меня разуму и порицая за тщеславие,
избрало посредником такую добрую наставницу… Да,
Кэтрин, я больше не вправе теперь дивиться и возму-
щаться, когда вижу, как те, кого судил доселе слишком
строго, борются за преходящую власть, а говорят притом
неизменно языком религиозного рвения. Благодарю тебя,
дочь, за твое спасительное предостережение и благодарю
небо, что оно дало мне услышать его от тебя, а не из более
суровых уст.
Кэтрин подняла голову, чтоб ответить и успокоить
старика, чье унижение было для нее мучительно, когда ее
глаза остановились на чем-то неподалеку. Среди уступов и
утесов, забравших в кольцо место их уединения, были два,
стоявшие в таком тесном соседстве, что казались двумя
половинами одной скалы, рассеченной землетрясением или
ударом молнии. Между ними среди нагромождения камней
зияла расселина в четыре фута ширины. А в расселину за-
брался дубок по одной из тех затейливых прихотей, какими
нас нередко удивляет растительный мир в подобных мес-
тах. Деревцо, низкорослое и чахлое, ища пропитания, во
все стороны разостлало корни по лицу скалы, и они за-
легли, как военные линии сообщения, извилистые, скрю-
ченные, узловатые, точно огромные змеи Индийских ост-
ровов. Когда взгляд Кэтрин упал на это причудливое
сплетение узловатых сучьев и скрюченных корней, ей по-
мерещилось, что чьи-то большие глаза мерцают среди них
и неотрывно смотрят на нее, большие, горящие, точно глаза
притаившегося зверя. Она вздрогнула, молча указала на
дерево старику и, вглядевшись пристальней сама, разли-
чила наконец копну рыжих волос и косматую бороду, ко-
торые раньше были скрыты за нависшими ветвями и
скрюченными корнями дерева.
Увидев, что его открыли, горец, каковым он оказался,
выступил из своей засады и, двинувшись вперед, предстал
пред наблюдателями великаном в красно-лилово-зеленом
клетчатом пледе, под которым надета была бычьей кожи
куртка. За спиной у него висели лук и колчан, голова была
обнажена, но всклокоченные волосы служили ему как ир-
ландцу – кудри, головным убором и с успехом заменяли
шапку. На поясе у него висели меч и кинжал, а рука сжи-
мала датскую секиру, чаще называемую лохаберской*. Из
тех же естественных ворот вышли один за другим еще
четыре человека, такие же рослые и в таком же одеянии и
вооружении.
Кэтрин достаточно привыкла к грозному виду горцев,
проживающих так близко от Перта, а потому ничуть не
испугалась, как могла бы испугаться на ее месте другая
девушка из Низины. Она довольно спокойно смотрела, как
пять исполинов выстроились полукругом по бокам и спе-
реди от нее и монаха, глядя в упор на них обоих во все свои
большие глаза, выражавшие, насколько она могла судить,
дикарский восторг перед ее красотой. Она кивнула им и
произнесла не совсем правильно обычные слова гэльского
приветствия. Старший по годам, вожак отряда, ответил тем
же и снова застыл, безмолвный и недвижимый. Монах
молился, перебирая четки, и даже у Кэтрин возникло
