Простившись со всеми, он сгорбился и неслышно вышел, бесшумно заперев за собою дверь. Даже крыльцо не скрипнуло под его легкими, крадущимися шагами.
Ушла Вера Алексеевна, и в комнате наступило молчание. Только в остывающем самоваре кто-то невидимый, дробно и звонко, стучал молотком по наковальне и порой вскрикивал протяжно и глухо.
— Странный монах… — нарушил молчание Барсов. — Откуда он здесь?
— Не знаю! — ответил Корольков и с размаха швырнул на пол недокуренную папиросу. — Мало ли здесь каких проходимцев не встретишь!.. Паспортов не спрашиваем. Живи как знаешь, если можешь. Ну, и набирается всякого народа…
— Вы его не любите?.. — заметил Барсов и тотчас же пожалел своих слов.
Петр Семенович вспыхнул и вскочил со стула.
— Нет! Нет! — бормотал он. — Мне все равно… Человек, как человек…
Он казался очень смущенным. Опять наступило неловкое молчание. Быстро распростившись с Барсовым, Петр Семенович ушел.
Инженер начал раскладывать свой чемодан и вскоре улегся. Поставив на стул свечу, он по привычке еще читал, но усталость взяла свое, и Василий Константинович, потушив огонь, натянул на себя одеяло и повернулся на бок.
Он уже дремал, как вдруг ему почудился тихий, звенящий шорох по стеклу.
Барсов взглянул в темное окно, но все тонуло в густом мраке; шорох повторился еще раз и затих.
За стеной в спальне Корольковых отчетливо тикали часы и слышался взволнованный шепот Петра Семеновича и тихий плач его жены.
«Повсюду-то страдают люди…» — подумал Барсов, засыпая.
На другой день инженер вместе с Корольковым осматривал прииск и работы.
Промывку добытой земли уже оканчивали, снимали последнее золото с машины, и повсюду шли разговоры об уходе в город.
На зиму все рабочие, получив расчет, уходили в соседние города, оставляя на приисках лишь очередных для охраны имущества.
Утром был заморозок, и в бурой траве сверкал иней, медленно таявший от лучей тусклого осеннего солнца.
Обойдя изрытую, исковерканную просеку, где производились работы, познакомившись с десятниками, механиком и старостами, Барсов осмотрел постройки, а потом взошел на высокую гряду промытой уже земли и оглянулся.
Большая долина была покрыта кустарником, местами выжженным или вырубленным. Вдали чернел лес.
«Лесная трущоба! — подумал Барсов. — Вот куда живет забросить человека судьба!..»
Инженер невольно вспомнил институт, петербургских знакомых, блестящие театры, шумные улицы и вздохнул.
Он отошел в сторону и стал наблюдать, как по настланным на топь доскам рабочие катили из выработки тяжелые тачки с песком.
Унылая картина настроила его на грустный лад. Ему представилась эта долина, покрытая снегом, с чернеющими из-под него бревенчатыми стенами казарм, нелепо ломающимися желобами и голыми, беспомощно вздрагивающими кустами.
Какая-то сосущая тревога шевельнулась и защемила сердце, но в это время над головой Барсова пронеслись глухие, отрывочные крики.
Он взглянул вверх и увидел большую стаю диких гусей, низко летевших над землей.
Сторожкие птицы уже заметили его и, торопливо взмахивая сильными крыльями, шли прямо вверх, пытливо опустив упругие шеи и зорко глядя на землю с притаившимся на ней человеком.
Крики смолкли, и только звучал один, громкий и ободряющий.
Это подавал голос вожак, за которым неслась вся стая, чернеясь высоко под облаками рвущейся нитью.
Ему по временам отвечали беспокойным гоготанием задние гуси и торопливо взмахивали крыльями, стараясь не отстать и не выбиться из строя.
Барсов заметил несущиеся по ветру дымчатые облака, а под ними в разных местах длинные, прямые нити летящих журавлей и лебедей и волнующиеся треугольники гусей и уток.
— Перелет! — чуть не крикнул Барсов и побежал к дому.
Достав из чехла ружье и захватив с собой несколько зарядов, инженер направился в сторону речки, сверкающей под самым лесом.
— Василий Константинович! На охоту собрались? — крикнул ему Корольков из амбара, где шла приемка инструментов.
— Да! На речке лет хороший. Хочу попробовать.
— Перелет самый настоящий! — отозвался Петр Семенович. — Только вы, батенька, как перейдете мост, так к плесу через чащу, Бога ради, не идите. Зыбун там, — засосет. Вы во тропе спуститесь к речке, да по берегу пробирайтесь за кустами.
Барсов вышел на дорогу и, увязая в глинистой разбухшей земле, быстро шагал, торопясь дойти до плеса, над которым стон стоял от летящих стай уток и гусей.
Не доходя до моста, он вдруг остановился, как вкопанный, а потом быстро вошел в кусты.
В стороне от дороги была свалена куча, больших валунов, на которых сидела Вера Алексеевна, закутанная в платок. Рядом с ней, опершись на черный, окованный железом посошок, стоял отец Яков и что-то говорил, протягивая в сторону леса длинную, худую руку.
В кустах шумел ветер и заглушал слова, но порой утихал, и тогда до Барсова доносились обрывки разговора.
— Куда он, — туда уж и я… — донесся негромкий голос Веры Алексеевны.
Монах взмахнул посохом и сильно ударил им по камням.
— Зачем? — крикнул он. — Мало измучил он тебя?
