— Без злобы, без желания он сделал меня несчастной, — ответил женский голос. — Все так живут. Работал он… некогда ему было обо мне думать. Не его вина, что мне не выдержать того, что все переносят легко…
— А здесь много он о тебе, Вера Алексеевна, думал? — раздражаясь, крикнул опять монах.
— Здесь он очень любил меня. Мне было бы здесь очень хорошо и спокойно, если бы не обида за прошлое, за то, что совсем уж ушло…
Зашумели кусты, и долго бежал по ним, злобно посвистывая, ветер. Когда улегся шум, Барсов услышал угрюмый голос отца Якова.
— Ну… что ж! — всякому свое… Не хочешь здесь остаться, Вера Алексеевна, — твоя воля! Только вот, что я тебе скажу! Много я о тебе думал и знаю, что опять на горе идешь ты… Всякому свое!.. В субботу в скиту радение будет. Приходи, погляди… подумай… может статься, дрогнет твое сердце… останешься здесь, пойдешь не с ним, а со мною…
Монах низко нагнулся над сидящей женщиной, и Барсов сквозь вздрагивающие ветви кустов видел его жадные, блестящие глаза, впившиеся в склоненное перед ним лицо женщины.
Вера Алексеевна не поднимала головы и только сжимала тонкие, бледные руки, тихо проводя ими по своему печальному лицу, как бы отгоняя назойливые мысли.
— Прощай! — сказал наконец отец Яков и быстро зашагал прочь.
Скоро он скрылся в лесу, а Вера Алексеевна медленно прошла по дороге совсем близко от спрятавшегося в кустах Барсова, который ясно видел ее утомленное, суровое лицо, сохранившее следы недавней красоты и большого горя.
Корольковы собирались к отъезду. В доме шла укладка вещей. Повсюду стояли большие сундуки и корзины, заколачивались тяжелые ящики с книгами и посудой.
Последняя партия рабочих ушла в город, и Барсов с невольным страхом ожидал отъезда Корольковых, когда на прииске он останется один с несколькими рабочими.
Ему мерещились бесконечные тоскливые вечера, тусклые, нерадостные дни и мрачные ночи под завывание вьюги и немолчный говор кустов.
В пятницу днем выпал снег, но тотчас же стаял на дорогах и словно убежал и схоронился в мертвой, спутанной траве.
Вечером, когда Барсов вернулся с охоты, к нему вышел навстречу Корольков и сказал звучным, радостным голосом:
— Все готово! Завтра уезжаем. К ночи пошлю верхового за лошадьми.
Барсов печально посмотрел на него, но Петр Семенович не заметил этого взгляда и заговорил торопливо и страстно:
— Как спасения ждал я этого дня! Ведь вся жизнь, вся… на волоске висела два года!
Корольков вдруг замолк, взглянул на товарища испуганными, виноватыми глазами и быстро ушел в дом.
Барсов не хотел мешать Корольковым и пробродил весь день по прииску, позвав с собой десятника, у которого в избе он просидел до полуночи, рассматривая чертежи и счетные книги.
Вернувшись к себе, он, стараясь не шуметь, разделся и лег.
За стеной шел громкий разговор.
— Верочка! Уедем завтра, — просил возбужденным, дрожащим голосом Корольков. — Уедем! Зачем тебе идти туда?..
— Отец Яков звал… — тихо ответила Вера Алексеевна.
— Пожалей ты меня! — умолял Корольков. — Ведь два года мучаюсь я! И днем и ночью одна мысль в голове… Боюсь потерять тебя…
Вера Алексеевна молчала.
— Вера, ты слышишь? — снова заволновался Петр Семенович. — Не могу больше так жить!..
Опять никто не отозвался. Прошло несколько тяжелых мгновений совершенной танины. Казалось, что даже часы в конторе остановились, и припал к стенам дома и затаился ветер.
Вдруг сорвался исступленный, горячий шепот:
— Понимаю!.. Понимаю! Уж поздно…
— Петр! — раздался строгий и властный окрик Веры Алексеевны.
— Говори все… добивай! — засмеяли коротким смехом Петр Семенович.
— Ты никогда не оскорблял меня. Зачем же теперь, когда мне трудно и страшно перед неизвестной жизнью, — ты против меня?..
— Ты доводишь меня до безумия!
— Нет! Ты ведь знаешь, что я не обманула тебя. Ты не можешь этого не знать! Ты вспомни, когда в Петербурге ты для работы покинул меня, не спросив даже, могу ли я быть для тебя только женой и любовницей, — я и тогда, одинокая и оставленная тобой, думала только о тебе… Ждала, что вернешься ко мне и принесешь мне свои мысли, мечты и тревоги…
— Да… тогда… — тихо проговорил Корольков.
— Но ты все не шел… И так проходили года, ушла молодость и исчезла способность радоваться. Когда ты вернулся ко мне? Ты помнишь, Петр? Тогда, когда даже ты заметил, что я гибну… Разве тот, кто пережил эту муку, может обмануть… забыть… жить своей жизнью?..
— Ты мне ничего не говоришь о монахе, — сказал Корольков. — Я все хочу знать… хоть теперь.
Барсов услыхал, как скрипнул стул, и Петр Семенович начал быстро ходить по комнате.
— Я очень уважаю отца Якова, — спокойно произнесла Вера Алексеевна. — Я понимаю его учение об уничтожении убивающего душу труда… Он указал мне источник моих страданий…
— А теперь? Зачем он теперь два года здесь? — почти закричал Корольков. — Он — новый пророк, гласит очищение земли и сидит среди двух десятков темных мужиков! Зачем? Ты думаешь, я не знаю, что вы встречаетесь у моста и подолгу разговариваете? Сколько раз… я брал его на прицел…
— Петя! — воскликнула женщина. — Что ты? Господь с тобою!
