Я и не собиралась его уговаривать. Мне хотелось ему помочь. Но я не знала как. Говорить об этом вслух я не решилась.
У меня было странное ощущение. Я смотрела на него, и он казался совсем другим человеком. Не тем Ромкой, который запускал фейерверки с моим папой и с которым мы учили историю, сидя на полу в этой самой комнате. Не тем Ромкой, над которым я подтрунивала и который, забыв о собственном триумфе, поддержал меня на истории, дав рассказать про мастера Дионисия.
Передо мной сидел совершенно другой человек, и дело было вовсе не в пятне. Пятна-то я совсем не видела. Мне казалось, что летним днём я обхожу огромный каменный валун, поросший цветами, глажу его тёплый бок, а потом отдёргиваю руку, осознав, что это вовсе не нагретый солнцем камень, к которому хочется привалиться и отдохнуть, а спина драконистого чудища. «Конечно, я стал чудищем, с таким-то пятном», – сказал бы горько Ромка, услышь он мои мысли. Но ожог, повторюсь, был тут ни при чём. Он стал другим изнутри. И я, из своего «внутри», это чувствовала.
– Ладно, – наконец произнесла я, поднимаясь. – Мне пора. Пока сиди дома. Я буду носить тебе домашку. А ты – её делать. И я буду относить её в школу. А там посмотрим. Договорились?
– Зачем тебе это? – повторил свой вопрос Ромка. – Зачем тебе такой урод, как я?
– Слушай! – рявкнула я. – Прекрати-ка называть себя уродом! И прекрати поворачиваться ко мне необожжённой стороной. Между прочим, пока я гуглила всякие пятна, пытаясь понять, что с тобой, я и не такого насмотрелась. Я понимаю, что тебе хочется себя жалеть. Но, по-моему, такая жалость разъедает тебя, как… как кислота! Если ты, конечно, помнишь, что это такое, поскольку пропустил уже пять или шесть уроков химии!
– Не думал, что ты можешь так орать, – удивился Ромка.
– Мне было у кого поучиться, – ворчливо ответила я и взяла ещё две котлеты.
Одну себе, другую – древнекитайской собаке, которая, судя по вежливому покашливанию за дверью, была не прочь отведать чесночного соуса.
Ранней осенью бывают такие яркие солнечные дни, что кажется, будто снова настала весна. Я представляла себе весну во всём зелёном – как на детском празднике. Она забегает в дом, то есть в мир, бормоча «что-то я забыла, что-то я забыла», хватает какой-нибудь жёлудь, который по ошибке проклюнулся на зиму глядя, и, быстро посмотрев на себя в осеннюю лужу, как в зеркало – на счастье, хватает ветер-попутку и улетает прочь. В один из таких пропитанных солнечными лучами дней мама вернулась домой.
Мы с бабушкой ждали её у подъезда, чтобы помочь донести вещи. Обычно тихая бабушка бушевала так, что даже соседка со второго этажа вышла на балкон и слушала, делая вид, что снимает бельё.
– Отправить беременную жену на такси! – возмущалась бабушка. – Нет, ты просто вдумайся, Мария! Такси! Её растрясёт на ухабах! А если таксист – преступник? У твоего отца, что, много жён? Он многоженец?
– Если ты будешь так громко говорить, та женщина решит, что у папы – гарем, – мрачно предупредила я, наблюдая за соседкой, которая протянула руки к простыне, да так и застыла, словно позировала для восковой фигуры.
– Куда ему гарем! Он и об одной женщине позаботиться не может! – фыркнула бабушка.
«Теперь я поняла, – подумала я. – С этой беременностью все съехали с катушек».
Наконец подъехала машина, и из неё вылезла сияющая мама. На ней была новая блузка восточной расцветки с турецкими огурцами, а волосы закручены в мелкие кудряшки, словно мама собралась в театр.
– Ты точно из больницы? – не поверила бабушка. – Не из санатория «Весёлые мамаши»?
