И тут я вспомнила историчку. Года два назад ей сделали какую-то «жуткую операцию». Мы про это узнали по слухам из директорской, которые разносились по школе, словно запах пирожков из столовой. «Ей что-то там отрезали внутри, – повторяли мои одноклассники, – и теперь она еле ходит». Мы представляли себе Елизавету Ильиничну в больничном халате, высохшую, пожелтевшую, опирающуюся на палку. Никто не смеялся, всем было не по себе.
А потом объявили, что мы будем писать «новые тесты из департамента», в том числе и по истории. И Елизавета Ильинична вышла на работу раньше, чем собиралась, чтобы нас подготовить. Она не была ни желтой, ни высохшей, и палки у нее не было. Только прихрамывала, и все видели, что шагать ей больно. На уроке она измучила нас заданиями и замечаниями, и в конце дня уже никому не было ее жалко. Арсен придумал, что ей пришили искусственную ногу, и она теперь киборг. А хромает специально, потому что притворяется слабой. Подпустит поближе, а потом как треснет током. После этого еще пару недель фигура прихрамывающей исторички вызывала хохот.
А сейчас я будто поменялась с ней телами. Даже чувствовала, как колет в боку после «жуткой операции», а кругом люди, которые заняты собой и совсем не думают о тебе или твоем уроке…
В этот момент Дана взяла меня за руку и повела в свою комнату.
– Ты обещала меня научить испанскому за одну минуту, – прошептала она. – Где твоя волшебная палочка?
Я замерла. Совсем забыла про свое обещание!
– Ты не принесла ее? – ахнула Дана. – Но мама хочет, чтобы я…
Я присела на корточки, взяла Дану за руку и прижала ее к сердцу.
– Мой испанский – тут, – прошептала я, – и сейчас…
По твоей руке испанские слова бегут от меня к тебе.
Дана недоверчиво нахмурилась.
– Ты не обманываешь?
– Клянусь семейством Ратон! – воскликнула я. – Пусть провалятся сквозь землю, если сейчас мышиный язык в твоей голове не превращается в испанский!
Мы обе повернули головы в сторону кровати, где уже были рассажены мышки.
– А они нас поймут? – заволновалась Дана, выдергивая у меня руку.
– Они приехали из Испании, – вздохнула я, поднимаясь.
Дана тем временем разглядывала свою ладонь.
– Я видела одно испанское слово, – сообщила она. – Точнее, его пятки. Оно еще не успело до конца добежать.
Я потянулась, чтобы погладить ее по голове, но она отстранилась:
– Ты что, забыла? Я не люблю, когда меня трогают!
Мама! Садись! Представление начинается! А потом будет антракт!
«Ишь, запомнила все длинные слова, – невольно усмехнулась я про себя. – Не девчонка, а локомотив. Если захочет, то все что угодно выучит».
Мышей мы перенесли в гостиную. Ирэна уселась на диван и принялась расчесывать волосы. Мне это не понравилось, но что было делать? Урок начался.
– Ох, сеньор Ратон, как хорошо, что мы приехали на море, – заверещала я за мышку-маму по-испански. – А где моя лопатка для песка?
Дана, улыбаясь маме, молча подала мне лопатку.
– А где лейка, здесь? – не унималась я.
Дана молча кивнула и подала маме-мышке лейку.
«У нас открытый урок или игра в молчанку?» – мысленно возмутилась я.
– Ой, а что это? Я забыла…
–
Я успокоилась. Представление началось. Дана подавала игрушки, отвечала на все вопросы. Меня огорчало только, что она не хотела говорить по-испански сама. Если умолкала я, то умолкала и Дана. «Почему? – с тревогой думала я. – Может, она и раньше не говорила по-испански самостоятельно, а я не обращала на это внимания?»
Еще больше меня тревожило поведение Ирэны. Она то расчесывала волосы, то разглядывала свой нос в зеркальце на щетке, то проверяла сообщения на телефоне, то одергивала юбку. А если она все-таки смотрела наше представление, то видно было, что мысли ее витают очень далеко.
В конце концов ей кто-то позвонил. Ирэна встала и, разговаривая, направилась в свою комнату.
– Мама, ты куда? – воскликнула Дана. – Подожди! Ма-ма!
– Дана, сядь, – попыталась я утихомирить девочку сначала по-испански, потом по-русски, но она схватила мышей и принялась их швырять об дверь комнаты, за которой скрылась Ирэна.
– Я хочу зрителей! (Бамс!) Хочу, чтобы у меня были зрители! (Бамс!) Я не поеду слушать музыку! Я не поеду к этому ухажеру!
На шум прибежала Роза Васильевна, красная, взмокшая.
Она на ходу стаскивала мокрые желтые перчатки.
– Что, моя детонька, что, моя сладкая? – заботливо спрашивала Роза Васильевна, поднимая игрушки и передавая их мне.
От нее пахло порошком для чистки раковин. Дана не отвечала, сцепив руки на груди.
– Мамочка ушла? – догадалась Роза Васильевна. – Ну так давайте я с вами посижу, зрителем вашим буду, давайте, девоньки, покажите, что у вас тут…
Она сунула перчатки в карман фартука, уселась напротив и уставилась на нас, утирая тыльной стороной ладони капельки пота, которые блестели у нее на висках.
– Рассказывай, как там нужно по-вашему, по-иностранному, – ласково сказала она Дане.
Дана покосилась на меня.
– А что на Марьниколавну смотришь, сама не можешь, что ли, ля-ля-ля там или как? – удивилась Роза Васильевна.
