Если нам трудно насытиться Телом и Кровью Господа, то не потому, чтобы наше сердце было слишком пространно, а потому, что оно закрыто и не может вместить Господа, дабы насытиться Им навсегда. Но посмотрите на святых Божиих! — Что ми есть на небеси, — восклицает один из них, который при том не причащался трапезы Господней так видимо, как мы, а приступил к ней только в духе и созерцании, — что… ми есть на небеси, и от Тебе что восхотел на земли: Ты еси Бог сердца моего, часть моя, Боже во век! (Пс. 72; 25). То есть, как бы так сказал Давид: не хочу ничего ни на земле, ни на небе, ибо Ты один для меня все!
Второе особенное действие таинства причащения состоит в том, что причащающийся Тела и Крови Христовой бывает свободен от смерти. Опять дивитесь! Выслушайте же опять слова Спасителя: Аз есмь хлеб животный, — так говорил Он иудеям. Отцы ваши ядоша манну в пустыни, и умроша. Сей есть хлеб, сходяй с небесе, да аще кто от него яст не умрет (Ин. 6; 48–50). И чтобы кто не подумал, что это сказано наскоро, без особенной цели, и потому не должно быть принимаемо строго, Спаситель ту же самую мысль выражает потом другими, подобными словами: Аз есмь хлеб животный… сшедый с небесе: аще кто снесть от хлеба сего, жив будет во веки (Ин. 6; 51). Мало сего: Спаситель указывает потом на причину и на самое основание, почему должно быть так, а не иначе; то есть, почему истинный причастник Тела и Крови Христовой не может подлежать смерти. Якоже посла Мя живый Отец, и Аз живу Отца ради: и ядый Мя, и той жив будет Мене ради (Ин. 6; 57). Отец Мой, — как бы так говорил Господь, — есть жизнь высочайшая и всесовершенная, и источник всякой жизни: а как Я от Него пришел, и есмь с Ним едино; то и во Мне та же самая жизнь; и Я есмь источник жизни для всего живущего. Но кто вкушает Тело и Кровь Мою, тот соединен со Мной подобно тому, как Я соединен с Отцом; посему и в нем не может не быть жизни, тем паче не может быть смерти: и той жив будет Мене ради. Видите силу умозаключения Христова? Причащающийся не может умереть по тому самому, почему не может подлежать смерти Сам Он!
Но, как же, скажете, умирают самые святые? А кто сказал вам, братие, что святые умирают? На языке Святой Церкви (а язык Церкви один имеет силу в сем случае), смерть святых никогда не называется смертью, а успением и преставлением. И совершенно правильно! Ибо так называемая смерть святых совсем не то, что смерть для нас, а, можно сказать, есть совсем противное. Ибо для нас смерть, во-первых, есть предмет ужаса и отвращения, а для святых — предмет желания и радости. "Желаю", — говорит святой Павел, — разрешитися и со Христом быти (Флп. 1; 23); окаянен аз человек: кто мя избавит от тела смерти сея? (Рим. 7; 24). Видишь, что апостол называет смертью? Не смерть, — она для него избавление, — а настоящую жизнь свою. Во-вторых, час смерти для нас есть час обнаружения всей нашей слабости, всего лишения, начало нашего небытия для мира: а для святых смерть есть время наибольшего открытия их совершенств, начало их Небесного Царствия со Христом. Ибо, по смерти они делаются ходатаями пред Богом за целые народы, начинают являть такие действия, коим дивится весь мир. По самому телу своему святии Божии в смерти, видимо, торжествуют над смертью; ибо, тогда как наши тела через малое число дней предаются тлению, и сим тлением гонят всех от себя, самых ближних наших, — тела святых остаются невредимыми в продолжение тысячелетий, и на воню мира их стекаются грады и веси. После сего, суди сам, правильно ли сказано о причащающемся воистину Тела и Крови Христовой, что он не умрет, а будет жить во веки? Если он не остается навсегда в этой бренной жизни, в этом бренном теле; то потому, что оставаться в них навсегда было бы для него не наградой, а тяжким наказанием, не жизнью вечной, а вечным умиранием.
