Даже Гитлер знал, что несмотря на возможность того, что британская пропаганда имела существенный эффект на солдат на фронте, это не могло объяснить то, что он наблюдал в Беелитце и в Берлине, и чему был свидетелем в Мюнхене. Даже "глупые" письма, написанные женщинами, были в лучшем случае симптомом углубляющегося кризиса и средством переноса настроений из тыла на фронт, чем объяснением кризиса. Гитлеру нужно было объяснение, годившееся для всех признаков кризиса. Во время заключения в крепости Ландсберг в 1920‑х за всеми проблемами Мюнхена и Германии он распознает работу евреев:
Правительственные учреждения кишели евреями. Почти каждый служащий был евреем, и каждый еврей был служащим. Я был поражён множеством вояк, принадлежавших к избранному народу, и не мог не сравнивать это с их скудным числом в рядах сражающихся.
В мире предпринимателей ситуация была даже хуже. Здесь евреи действительно стали "незаменимыми". Как пиявки, они медленно высасывали кровь из тела нации. Посредством вновь возникших военных компаний был обнаружен инструмент, при помощи которого вся национальная коммерческая деятельность была настолько задушена, что никакое предпринимательство не могло осуществляться свободно.
Особый акцент был сделан на необходимость беспрепятственной централизации. Поэтому уже с 1916-1917 года практически всё производство было под контролем еврейских финансистов. Но против кого был направлен гнев людей? Уже тогда я видел приближение судьбоносного дня, который должен, в конце концов, принести разгром, если не будут предприняты вовремя превентивные меры.
В Mein Kampf Гитлер будет видеть еврейский заговор даже в анти-прусских настроениях в Мюнхене: "В этом я мог видеть только хитрый еврейский трюк для отвлечения внимания публики от них самих на других, – доказывал он. – В то время, как пруссаки и баварцы пререкались, евреи забирали средства существования у тех и других прямо из‑под носа. Пока пруссаков поносили в Баварии, евреи организовали революцию и одним ударом сокрушили и Пруссию, и Баварию". Таким образом, воспоминания Гитлера в Mein Kampf о Мюнхене времён войны сконцентрированы вокруг долгой тирады против евреев, которых он в 1924 году обвинял во всех бедах Германии военного времени.
В соответствии с обычными представлениями ефрейтор Гитлер часто резко нападал на марксистов и евреев уже во время войны. Заявляют, что Гуго Гутман, еврейский офицер из Нюрнберга, "был в целом непопулярен среди людей" полка и его "терпеть не мог Гитлер". Также говорилось, что "нет повода предполагать … что рассказ [Гитлера] о его анти-еврейских чувствах в 1916 году был обратной проекцией чувств, которые в реальности существовали только с 1918-1919 гг." Этот взгляд совпадает с посланием, которое Гитлер и некоторые из послевоенных биографических повествований о его военных годах стараются провести по политическим причинам, а именно то, что он был полноценным и открытым антисемитом к 1916 году, и что антисемитизм был повсеместным и в полку Листа, и в германском обществе в целом. Однако остаётся вопрос – а было ли повествование Гитлера в Mein Kampf о его чувствах во время "брюквенной зимы" 1916-1917 гг. правдивым воспоминанием о том, что он в действительности ощущал во время войны.
