Официант поклонился, ушел, и вскоре перед нами был накрыт чудесный стол – в салатнице переливался красным, белым и желтым блеском салат из помидоров и перца, политый майонезом. Поблескивала на блюде тонко нарезанная семга, лежали бутербродики с черной икрой. Мясо было прямо в керамических горшочках. Ножи и вилки сверкали на хрустальных подставках. Вместо бутылки лимонада стоял огромный сифон, из которого позволялось наливать сколько угодно, надо было только нажать вверху на металлическую ручку, и белопенная струя с шипением ударяла в прозрачный стакан. Шампанское было подано в серебряном ведерке со льдом. Официант бесшумно открыл его, так что над горлышком бутылки только взлетело маленькое дымчатое облачко, разлил нам в высокие бокалы и незаметно исчез.
– Тебе нравится? – спросила мать.
Ей хотелось, чтобы я испытывал восторг.
– Да. Здесь очень хорошо, – ответил я.
– Сразу выпьем! – Она подняла бокал. – Милый мой! – сказала она. – Я всю жизнь боялась, что не доживу до этого дня. Но вот он настал. Я хочу выпить за тебя! За то что ты, такой взрослый, умный и красивый, – мой сын. Когда я вижу тебя, когда думаю о тебе, я не чувствую себя одинокой. Будь здоров, счастлив, и пусть твоя звезда светит ярко!
Мы выпили и с интересом принялись за еду.
– Вкусно? – все спрашивала мать и взглядывала на меня. – Настоящая семга! И мясо в горшочках! Ты ведь такое ешь в первый раз?
– Да.
– Я положу тебе салату. Ешь сколько хочешь. Ну, а теперь сам ухаживай за своей мамой. Налей еще шампанского!
Я взял тяжелую бутылку и разлил по бокалам, немного пролив на скатерть возле своего бокала.
– Ерунда! – сказала мать. – Где пьется, там и льется! Это к счастью!
О чем мы говорили в этот удивительный вечер в самом дорогом ресторане города? Я теперь никак не могу вспомнить. Это было непрерывное наваждение. Слова ничего не значили. Помню какую-то неловкость, неуклюжесть, которые я испытывал, пока мы не выпили по третьему бокалу. А потом мне сразу стало легче, просторнее, живот отяжелел от пищи, голова чуть покруживалась, и у меня появилось сладостное ощущение, будто все это уже случалось когда-то, я так же сидел в ресторане и пил шампанское. Только тогда я курил.
И я достал сигареты.
– Ты куришь? – спросила мать.
Я кивнул.
– Лучше, конечно, не курить, но сегодня тебе все можно.
И я впервые открыто закурил при ней.
– Какой ты взрослый! – сказала она, и вдруг ее глаза наполнились слезами.
Она махнула рукой, достала платок и рассмеялась.
– Не обращай внимания! Это просто мама у тебя такая сентиментальная. И налей нам еще!.. Ты знаешь, – серьезно заговорила она, – тебе пора подумать о будущей жизни. Куда ты хочешь поступить после школы?
– Я хотел бы в университет на исторический. Или археологический. Чтобы ездить в экспедиции.
– Все это очень интересно, но не принесет тебе денег. В этой жизни все измеряется деньгами. Тут Аркадий прав.
– А любовь? – сейчас же спросил я, понимая, что загнал ее этим вопросом в угол.
Мать задумалась и ответила не сразу:
– И любовь... Любовь тоже можно купить.
– Как это – купить! – возмутился я. – Купить можно... – Я не стал говорить ей, что можно купить.
– Нет, – ответила она. – Можно купить и любовь. Дари женщине каждое утро букет роз. Одень ее в красивые платья. Покажи ей дальние страны. И полюбит.
– За платье? За розы?!
– Да. Ведь и розы, и наряды – это тоже будут проявления знаков внимания, ухаживания, любви. Просто, если у тебя нет денег, ты не сможешь каждый день утром дарить своей возлюбленной розы. Потому что розы – дорогие цветы. Особенно зимой на севере, а?
Она была уже немного пьяна и стремительно пьянела; глаза ее стали быстрыми, живыми, движения рук уверенными. Она много улыбалась, доставала и вновь убирала в сумочку свой платок и в конце сказанных фраз добавляла вопросительное «а?».
– Если бы ты сдал экзамены в какой-нибудь хороший институт! – говорила она и трогала меня за рукав. – А потом в августе поехать всем вместе на юг. Аркадий сказал, что мы можем поехать все вместе, то есть и ты с нами, к Черному морю. Представь: пляжи, горы, небосвод без серых туч, много солнца! И тепло. Я так люблю тепло! Лежать в купальнике на горячем песке, бесцельно водить по нему рукой, пересыпая песчинки, и слушать волны. И ни о чем не думать. Только знать всею душой, что живешь. Ведь Бог создал человека для наслаждения. Ведь не создал же он человека для страдания и несчастья, а? Это было бы очень жестоко с его стороны. Как ты думаешь?
– А он есть? – спросил я.
– Кто?
– Бог.
– Твоя прабабушка была женщина верующая. В комнате у нее висели иконы и в углу горела лампадка. Она знала молитвы. Я помню из своего детства, как она учила меня «Отче наш, иже еси на небесех...» А моя мама стала коммунисткой. И не верила ни в кого, кроме Ленина. А я просто живу в пустоте: ни Бога, ни кумира. Но мне кажется, особенно когда немножко выпьешь, что все-таки кто-то там есть над нами, кто-то оттуда нет-нет, да поглядывает на нас.
По ее худому белому лицу, на котором особенно выделялись большие темные глаза, плыл тихий свет. Она подняла бокал, и мы чокнулись.
