А конным директором был в то время Сердюк. Он в войну у генерала Доватора эскадроном командовал. Кавалерист, одним словом. После войны, доводилось ему и самого Будённого чаем с пирогами потчевать. Да вот была у него одна слабость. Любил он запрячь пару резвых, да на расписной своей бричке промчаться по степи наперегонки с ветром. Один раз, вот так, несется он по степной грунтовке, глядь – впереди пестрый платок маячит. Старушонка какая-то шкандыбает, цветастой своей юбкой пыль дорожную собирает. Цыганка, стало быть. Когда поравнялся с ней Сердюк, лошадок-то и попридержал. Садись, мол, подброшу куда надо. А старуха, на него бездонные глаза свои черные подняла и говорит: «Что ж ты, яхонтовый, бочку свою пожарную порожней держишь? Заполнить бы надо». Сказала, да и свернула с дороги в степь. Напоследок обернулась, обожгла директора взглядом и добавила: «Лошадок жалко, драгоценный! Не виноватые они!».
Сердюк-то сразу в толк и не взял, про что она гутарит, а когда понял в чем дело – похолодел весь. А сообразил он это только тогда, когда на степь глянул. Мать честная! На степь-то уже осень упала. Не сегодня-завтра будет на траву по утрам изморозь ложиться. И часики-ходики донбасские все громче и громче выстукивают: «Тик-так! Тик-так! Скоро – снег! Скоро – снег!». И тик-таков этих уже немного осталось. Не сдержит Янька слова закладного – быть ему изгоем. За настоящего ромала его ни один табор не примет. Это для цыгана – хуже погибели. После случая же с Ромашкой, всем было понятно, что Ясный цыгану ни за какие коврижки не дастся. Вот и получается, что выход у Яньки один – до снега извести коня. Нет коня – нет и заклада. Самое подходящее средство – запертым лошадкам красного петуха подпустить, да пожаре! А то, что с Ясным еще и другие кони благородных кровей погибнут, так что с того? По понятиям Козуба, цыганская «честь» того стоила.
Как только Сердюк осознал, что его коням грозит, так первым делом зазвал к себе в гости дружка своего, дядю Ваню, Батю нашего, да за шкаликом все ему и выложил. Батя за все время гостевания ни одного слова не вымолвил. Уже на пороге, только-то и обронил: «Думать надо…». А на следующий день уже без приглашения к Сердюку заявился.
– Думай не думай, а выход один, Коля. Жеребца на время спрятать надо.
– Да где ж ты его от цыгана спрячешь? На луне что ли?
– Вот что ты за человек-то такой, Коля? В облаках витаешь, а под ноги совсем не смотришь. От того и спотыкаешься на ровном месте. Уж где-где, а на Донбассе есть места, где коня ни один цыган не достанет. Разве что вместе с шахтой уведет.
– В шахту? Да ты спятил, Ваня! Коня загубить хочешь? На такое дело нету моего согласия!
– Да не боись ты! Я за ним присмотрю. Вагонетки таскать не дам. Разве что разок-другой крепежный распиловочник к забою подтянет, чтобы овес свой оправдать. А чтобы ноги не поранил, накажу Ахметке, пусть чулки Ясному набинтует. Да и ненадолго это. До снега. По снегу Янькино слово уже силы иметь не будет, да и сам Янька уйдет из наших мест.
– Ты Ясного не знаешь, Ваня. Не пойдет он в шахту, лучше смерть примет.
– Он не пойдет – это верно. А Ромашка пойдет.
Так вот до самого утра друзья-приятели и прогутарили. А к утру решили-таки, что Ясного в шахте спрятать надо. Договорились и о том, что процедуру эту надо провернуть скрытно, без лишних глаз и ушей, лучше всего ночью. И затягивать с этим делом уже никак нельзя.
Сказано– сделано. На следующую ночь, уже под утро, когда одолевает всех, мирно спящих, самый крепкий сон, потянулась Ромашка за сладкой морковкой, затрусила за той морковкой к шахтному подъемнику. А Ясный, хоть и рядом с ней выгарцовывает, да, похоже, подъемника того шахтного и не видит вовсе. Для него весь белый свет на Ромашке клином сошелся. С Ромашкой ему и на сто семнадцатом горизонте райские сады расцветают. Вот ведь, что любовь с тварями божьими делает! Иной раз даже завидки берут.
А Ахметка-то, Ахметка! Иссуетился весь перед этой парочкой. И за водицей-то специально для них на верхний горизонт сгоняет, и к овсу-то еще и ячменя подмешает, и подстилку-то из самой отборной соломы им стелет, а уж прогуливать их до вентиляционного ствола и обратно, это уж как закон: каждый день и не меньше часа.
Ясный на эту заботу откликался своей благосклонностью к конюху, потому, наверное, однажды и позволил он себя уговорить. Разрешил упряжь на себя одеть, да и потащил две вагонетки с распиловочником к забою. Кто же тогда знать мог, что вместе с вагонетками потянется за Ясным целая череда событий и совпадений, которые иначе как роковыми и не назовёшь. Дело-то в конце месяца было, а что для шахты конец месяца означает? Означает – аврал. Уголек только давай-давай. Месячный план на волоске висит. В такие дни коногон самым важным человеком после Стаханова становится. Если не подведет, вывезет весь нарубаный уголек – вся шахта с премией будет. Но, видать, не судьба Ваське Хлопову быть первым после Стаханова.
