И ведь надо же было такому случиться: нашлась, нашлась-таки рука, которая грубо и бесцеремонно обхватила всю нашу семейку и упрямо потянула, потащила нас в сторону сада. Я еще подумал тогда, что это и не рука вовсе, а какой-то осьминог-пальцееед с пятью щупальцами.
«Ну-с, молодой человек, позвольте представиться: Авенари. Иван Иванович».
Вслед за этими словами, я увидел, как к нам тянется тот самый осьминог, которого я по ошибке принял за чью-то пятерню и тут же почувствовал, как Феликс, преодолевая страх, заставляет нас тянуться к этому чудовищу.
«А я – Фелик», – робко произнес он
– Ну, вот и прекрасно!
Но прекрасного ничего не было. Осьминог тут же хищно вцепился в нас своими могучими щупальцами, стал выламывать нам суставы, пытаясь вывернуть их на изнанку и на меня уставились два плотоядных глаза, буквально пожирающих всю руку до самого запястья.
–Ай! Больно!
–Ничего, ничего, юноша… Потерпите.
Внезапно пальцеед разжал свои жуткие объятия и превратился в обыкновенную ладонь, пальцы которой вполне дружелюбно похлопывали нас по суставам.
– А рука-то у вас, молодой человек, зам-мечательная! Я бы даже сказал, удивительно замечательная. Во всяком случае, на моем веку сей уникум встречается впервые. Позвольте полюбопытствовать: сколько же вам лет?
– П-пять…
– Пять!? Ах, молодой человек, молодой человек! С такими руками, как у вас, провидение должно было нас познакомить несколько раньше. Ну, да пять все же лучше, чем шесть. Мы с вами еще все наверстаем.
Странный он какой-то, этот Авенари. Почему пять лучше, чем шесть, а четыре лучше, чем пять и что он хочет наверстать – не понятно. Да, и вообще – от знакомства с ним мы не ждали ни чего хорошего. Во всяком случае, с того дня нам пришлось распрощаться с нашим замечательным дождиком.
Вы видели когда-нибудь, как маршируют на плацу солдаты? «Ать-два! Ать-два! Ать-два! Кругом! Стой!». И снова: «Ать-два, ать-два…». Нас ожидало нечто, очень похожее. Правда, Авенари называл эту муштру – «ставить руку». Теперь, изо дня в день, по нескольку часов к ряду, над нами громыхал его баритон: «И-та-та! И-та-та-та! Четче, юноша, четче! Давайте-ка еще раз. И-та-та-та!». К концу дня, после таких, с позволения сказать, «занятий», я чувствовал, как ноют мои распухшие суставы, как больно ударяет пульс в подушечку ногтевой фаланги. В такие минуты, Феликс складывал нас лодочкой и устремлял в такие родные, такие ласковые ладони своей мамы, хныча и прося защиты. Мамины ладони опускали нас в таз с теплой водой, от которой сразу становилось легче, потом осторожно втирали в суставы аромат какого-то крема, но защитить от Авенари они нас не могли.
– Что ж тут поделаешь, милый Фелик? Ты же хочешь стать музыкантом?
– Не хочуу!
– Ну, дорогой мой! Тогда тебе придется смириться с тем, что ты никогда не попадешь в свой прекрасный сад за речкой и никогда не полетишь вместе с нашим жаворонком к солнцу.
На этой маминой ноте Феликс переставал хныкать, вздыхал примирительно и снова устремлял нас в объятия маминых ладоней. Так мы и засыпали, в маминых объятиях.
Просыпался я оттого, что мои суставы осторожно разминали знакомые нежные ладони, разогревая их, выгоняя остатки вчерашней усталости. Потом следовала, ставшая повседневной, процедура втирания крема и начиналась очередная маршировка: «И-та-та-та-та…». Правда, тональность в голосе Авенари мало-помалу стала меняться: «А вот тут недурно, совсем недурно исполнено! Сможете повторить, юноша? Давайте попробуем. Ну же! Смелее, юноша, смелее!». Да и сам я чувствовал, что становлюсь другим: крепким, быстрым, чутким, отзывчивым. Я даже не заметил, в какой момент маршировка сменилась бегом трусцой, а потом и вовсе перешла в этакий марш-бросок по пересеченной местности.
Вот тут-то и произошло нечто совершенно необычное. Иван Иванович подошел к роялю и совсем рядом с нами окунул в клавиши свои жуткие щупальца, которые, вопреки всем ожиданиям, проворно и изящно заскользили по всей клавиатуре, и я сразу почувствовал, какой же я все-таки неуклюжий, неловкий. Конечно же, я невольно стал подстраиваться под его упругую иноходь и вскоре запорхал рядом с ним, жутко боясь того, что в спешке возьму и забегу на четверть ноты вперед и тогда пиши-пропало: исчезнет, пропадет это удивительное согласие в нашем обоюдном движении. В то время, я еще не знал, что впервые прикасаюсь к Гармонии, стремление обрести которую, станет смыслом моей жизни, да и смыслом жизни всех моих братьев.
И что же вы думаете? Где мы очутились, в конце концов? Ну, так правильно же! В саду! В моем замечательном, в моем прекрасном саду!
Вскоре, Авенари безнадежно отстал, предоставив нам возможность побыть наедине с садом, окунуться в его тенистую прохладу, пронизанную благоуханием цветочных ароматов, тихим шорохом листвы, которую, как бы невзначай взъерошивал забредший вместе с нами озорной ветерок, вслушиваться в звонкое птичье многоголосье, кататься кубарем по мягкой траве, а потом опрокинуться навзничь и рассматривать, безмятежно проплывающие по небу, облака.
