Ах, как не вовремя я стал замерзать. Не ко времени, совсем не ко времени я ощутил предательский холод, за которым скрывался страх Феликса перед этим монстром. Сейчас этот холод передастся клавишам и «STEINWEY» тут же отразит его в нотах, а холодные ноты, пусть даже, грамматически безупречно, выстроенные, никогда не станут совершенными. То, что произошло дальше, иначе как издевательством не назовешь. «STEINWEY» показал нам разницу между вечной Истиной и суетным устремлением обрести эту Истину сейчас, немедленно. За этой суетностью угадывались извечные враги Гармонии – хаос и фальшь. «Гармонии нет! Все твои усилия тщетны!» – кричали они. Бедный Феликс готов был расплакаться.
«Не отчаивайтесь, друг мой – донесся до нас голос Авенари – у нас с вами все получится. И времени еще предостаточно. Ваше исполнение концерта Рахманинова будет представлено на суд взыскательнейшей аудитории только через три месяца. Вы только задумайтесь: целых три месяца. Хотя, потрудиться придется основательно. Днем вы репетируете с оркестром в Большом зале консерватории, а с восьми часов вечера и до самого утра Малый зал всецело принадлежит вам. Можете начинать прямо сейчас».
Сегодня-то, я уже точно знаю, что нет никакой разницы между мимолетным мгновением и непреходящей Вечностью. Мгновение и Вечность – суть одно и тоже. Я это могу уверенно утверждать потому, что те три месяца с легкостью втиснулись в малость одного мгновения и, также легко, заполнили собой Вечность. Долго, нескончаемо долго тянулись дни и часы, но, все же, три месяца пролетели как один миг. Это было время отчаянной борьбы за утверждение Гармонии и эта борьба не прекращалась даже в недолгие часы сна на жестком закулисном топчане. В это непростое время Авенари вел себя по меньшей мере странно. По вечерам он приходил в Малый зал, усаживался на стул и молча слушал. Потом поднимался и, так же молча, уходил. Ни одного слова поддержки! Зато, поддержал нас старина «STEINWEY». Это он, в конце концов, выдал сочный аккорд: «Я не знаю, что такое хаос, но я знаю, что такое Гармония!».
И еще, вот что. Однажды Авенари пришел за кулисы не с пустыми руками. Он принес с собой какую-то громоздкую шкатулку. Поставил ее на рояль, извлек кусок мягкой материи и, бережно, выложил на него две гипсовые скульптуры, вернее сказать, это были скульптурные портреты чьих-то рук. Затем, он охватил нашу ладонь и положил ее рядом со скульптурами. Бог ты мой! В скульптурах я узнал всех своих братьев: и добродушного толстяка Большого, и выскочку Указательного, и высокомерного Среднего, и смешливого малыша Мизинца.
«Это – гипсовые слепки, снятые с рук великого Рахманинова. Будет совсем не удивительно, если папиллярный узор ваших пальцев полностью совпадет с узором, отпечатавшимся на гипсе. Я не верю в случайные совпадения, но знаю, что миром правит Провидение и Божий промысел. Сдается мне, что великий Рахманинов знал, кому передать свои руки. Надеюсь, это обстоятельство поддержит вас, мой славный Феликс, в вашем подвижничестве», – впервые, за все годы нашего общения, в голосе Авенари затеплились нотки отеческой заботы. «Позволю себе напомнить, юноша – продолжал он дальше – ваше выступление состоится в Большом зале, в пятницу. Если учесть, что сегодня вторник, то это будет означать, что настало время сделать паузу. Вам просто необходимо отдохнуть перед выступлением. Отоспитесь, погуляйте по свежему воздуху, посидите в каком-нибудь кафе, наконец. А я прослежу за тем, чтобы вы подходили к инструменту не более, чем на час в день».
Какое это странное состояние – отдых. Уже на следующий день я заскучал по нашему «Стейнвею» и едва дождался пятницы. А утром, в пятницу, меня охватило смешанное чувство тревоги и ожидания чего-то очень значительного. Наверное, подобные чувства испытывает монах-схимник перед своей кончиной, когда он с облегчением готовит себя к встрече с Всевышним и, в тоже время, его охватывает страх, предстать пред Ним во всем своем несовершенстве, во всей своей ничтожности. Об эту пору, черпает монах силы в уединении, когда предается созерцанию себя в Боге.
И Феликс тоже искал уединения. До выхода на сцены оставалось не так уж много времени, когда он, оставив свои тревоги и, не зажигая свет, шагнул в темноту закулисного пространства Малого зала, заставил нас нащупать стульчик и поднять крышку нашего замечательного «Стейнвея». Ах, как успокаивающе, как безмятежно зазвучал в темноте Гайдн. Безмятежность, это как раз то, что нам сейчас было нужно. Но что-то не давало мне полностью погрузиться в это блаженство. Что-то я не так сделал? Или недоделал? Ааа! Я вспомнил: в темноте я не слышал стука открывающейся крышки о рояль, мы ее не распахнули до конца. А что, если она сейчас возьмет и захло..?
Поздно! Непростительно поздно, я понял причину своего беспокойства. Последнее, что я запомнил, прежде чем потерять сознание, это яркая вспышка боли, сопровождаемая странным, глухим, абсолютно немузыкальным звуком, и я погрузился совсем в другую темноту, о существовании которой даже не подозревал.
