Очнулся я от обдавшего меня потока холодной воды, тщетно пытающегося остудить, застрявший внутри меня, раскаленный осколок боли. Вокруг меня суетились какие-то чужие пальцы. Наверное, они хотели мне помочь, но, вместо этого, добавляли к моей нестерпимой боли, еще и раздражение.
«Ничего – ничего… Сейчас все пройдет… Сколько осталось времени? Можно, я побуду один?» – Феликс каким-то чужим голосом проговаривал совершенно бессвязные фразы. Наконец, когда мы остались одни, он упал в кресло и приблизил нас к своим глазам. Ну, конечно! Чего еще можно было ожидать от Феликса в эти минуты? Сейчас он будет меня гипнотизировать, испепелять своим взглядом, убеждать, что ни какой боли нет и, что мы сейчас встанем и пойдем на сцену Большого зала. Но, что я вижу? Это даже не глаза, это – само отчаяние. Отчаяние и мольба. Мольба, обращенная ко мне. И еще, я увидел, как у него под нижними веками стали собираться маленькие дрожащие лужицы. Лужицы дрожали-дрожали, а потом взяли, да и пролились на лицо Феликса.
Бог ты мой! Я вспомнил, что это за лужицы! Я видел их на глазах Феликса тогда, когда жестокий и неумолимый пятипалый осьминог-пальцеед вынуждал нас издеваться над клавишами, заставляя их извлекать из хаоса Музыку. Видеть это было невыносимо, и я весь задергался, пытаясь через пульсирующую во мне боль, поддержать Феликса, помочь ему справиться со своим отчаянием.
«Услышь меня, Феликс! Может быть, наша боль, это как раз то, чего нам не хватает для достижения Гармонии. Она нам поможет!». Честно говоря, я сам не верил своим словам, но надо было, чтобы он в них поверил. «Вставай, Феликс! Подымайся! Мы идем на сцену!».
Сцена… Да разве же это сцена? Это эшафот какой-то. И со всеми полагающимися атрибутам, главный из которых – плаха, коварно изображающая из себя рояль. На этой самой плахе, меня сейчас и будут четвертовать, на радость кровожадной публике.
А за пюпитром стоит палач, пытающийся спрятаться за личиной маэстро Авенари. Бледный, как смерть, палач держит в правой руке орудие пытки. И пусть меня не вводят в заблуждение, убеждая, что это всего лишь дирижерская палочка. Лицо палача искажено гримасой ободряющей улыбки. «Готов ли ты принять смерть, обреченный?» – спрашивают его глаза. Феликс, мой милый Феликс, утвердительно наклоняет голову. И орудие пытки начинает подниматься. Выше, выше…
Все! Началось! Первыми забили тревогу валторны. «Вставайте! Вставайте! Тьма недолжна победить!». На их призыв тут же отзываются скрипки, а еще через пол октавы вперед должна выступить главная ударная сила – фортепиано. Во имя Света! Во имя Гармонии! Вперед! И, да поможет Всевышний преодолеть мою боль!
Странное дело, пока мы порхали над клавишами, боль уходила куда-то в сторону. Правда, все, что открывалось моему взору, окрашивалось в пурпур. Боль становилась невыносимой только тогда, когда фортепиано брал паузу, выпуская вперед струнные. И тянулась эта пауза бесконечно долго. А впереди была еще вторая часть концерта, утверждение светоносного начала над тьмой. В какой-то момент пурпур становится ослепительно ярким, я понимаю, что силы покидают меня и сейчас я умру.
Пусть я умру, пусть! Но пусть благословенная Гармония справит по мне тризну! Это все, чего я сейчас хочу. Да будет Свет!
А Свет уже устремляется ко мне на встречу. Его несет Тот, Кто протягивает ко мне прекрасные, удивительно прекрасные руки. Руки обнимают меня, поднимают и прижимают к тому месту, где, вероятно, у Него было сердце.
Что со мною происходит? Я погружаюсь. Боже правый! Я погружаюсь в Гармонию! Ее рождает Тот, Кто обнимает меня. Ее рождает Его дыхание, стук Его сердца, шорох Его одежд. И малейшие оттенки моего душевного порыва тут же отзываются в Гармонии. Я – часть Гармонии! Больше нет боли, нет, терзающих душу сомнений, нет, и уже никогда не будет отчаяния. Есть только Любовь и Гармония!
Но уже звучать финальные аккорды. Руки, рождающие Свет, опускают меня на пурпурную сцену. Ну, вот и все: последний аккорд, медленно затухая, одиноко зависает над залом. Остывают струны скрипок и виолончелей, я чувствую, как пытается отдышаться, будто загнанный конь, рояль и, вслед за тем, все пространство зала заполняет гробовая тишина. Долго, нескончаемо долго длится тягостная пауза. Зал безмолвствует.
И я начинаю понимать, что в зале никого нет. Все, пришедшие к Рахманинову, сейчас находятся там, на высотах Гармонии. А когда они опускаются на грешную землю, то из зала на сцену накатывается какой-то шорох, сопровождаемый поскрипыванием кожаных кресел. Люди встают со своих мест и, вслед за тем, над их головами взметнулись и запорхали, забились в безудержных овациях сотни, тысячи моих братьев.
А я? Я заплакал. И мне не стыдно моих слез. Это слезы радости, слезы облегчения. Я еще подумал тогда, что мне удалось-таки достойно пройти через горнило сурового испытания, может быть самого сурового испытания в своей жизни. Откуда мне было знать, что ровно через неделю, в следующую пятницу меня ждет еще одно испытание, и не менее суровое.
