– Выбор всегда есть, Эма.
Это была правда. У нее был выбор – жестокий выбор между Тибо и Мириам. Лукас чувствовал, как она страдает у него за спиной, как ищет опору, но не оборачивался. Страшная мысль пронзила его.
– Какое сегодня число?
– А что?..
– Тридцатое апреля, так? Последний день апреля…
Эма промолчала, подтвердив его худшие опасения: Мириам станет первой родившейся в мае девочкой. Остальное было слишком ясно. В день Осеннего равноденствия Гиблый лес потребует ее. Тибо с Эмой потеряют дочь, а народ потеряет наследницу престола.
И куда только лезет эта Сидра?!
От гнева, ужаса, бессилия Лукас швырнул склянку в противоположную стену. Стекло разлетелось вдребезги, и жидкость быстро испарилась, напитав комнату своим волнующим ароматом: весны и осени сразу, ароматом смертной жизни.
– Почему ты всегда страдаешь одна, Эма?
– Неважно, Лукас. Поклянись, что никому не расскажешь.
– Король знает?
– Ни в коем случае.
Новая волна боли. Невыносимой.
Одна из бесчетных волн, через которые ей еще предстояло пройти.
Ливень обрушился на иссушенную землю. Но она слишком долго ждала его и теперь не могла впитать влаги. А вот Тибо промок до костей. Соскочив с лошади, он бросился во дворец, побежал по коридору, оставляя за собой лужи.
У дверей покоев королевы преданный Симон стоял на часах, несмотря на бессонную ночь.
– Впусти меня.
– Не могу, сир.
Тибо взялся за серебряную ручку, та не повернулась. Он забарабанил по резным узорам. Лукас открыл, но вместо того, чтобы пустить его внутрь, вышел сам, оглядываясь, не отираются ли поблизости Плутиш и Фуфелье.
– Можно вас на два слова, сир?
Голос его звучал устало, лицо осунулось. Эма укусила его до крови, и он уже не знал, как к ней подступиться. Ярость рвалась из нее наружу, и все, что попадалось под руку, тут же билось и раздиралось на куски. Лукас считал, что ей было бы лучше кричать, но она не кричала.
– Все плохо?
– Нет. Просто долго, сир, очень медленно. Ваше величество… вы уже присутствовали при родах?
– Э… нет, Лукас. Нет. Теперь ты меня впустишь?
– Еще одну секунду, сир. Возможно, вы не вполне узнаете королеву. Она…
Изнутри донеслась брань Эмы, приглушенная подушкой, которую Лукас дал ей, чтобы кусать.
– …скажем так, очень запальчивая.
– Запальчивая? Не волнуйся, я ее узнаю. Впусти меня.
Тибо обошел Лукаса и переступил порог. Эма тут же рванулась к нему, но на полпути замерла и схватилась за живот. Тибо неосмотрительно подошел и положил ей руки на бедра. Она стала бить его в грудь, кляня на чем свет стоит. Она припомнила все: и почтового голубя, и бегство во Френель, и «шапочку» Клемана. Потом тело ее вдруг расслабилось, и она упала ему на руки.
Тибо оглядел комнату. Лукас убрал осколки бутылки, но следы адской ночи скрыть не смог: разбросанные карты, остывший ужин, разорванное платье, подушки на полу, опрокинутое кресло, круглый столик на треснувшей ножке и странный, стойкий, густой запах. Прямо поле битвы.
Тибо поцеловал Эму в лоб, прижал к себе, стал шептать ей на ухо, но боль нахлынула снова, а с ней и град пощечин.
– Роженица всегда права, сир, таков девиз Ирмы. Мне вас оставить на минутку?
Тибо глянул на него с ужасом.
– Тогда лучше останусь. Помассируйте ей поясницу, сир, там больнее всего.
Втайне Лукас надеялся, что с приходом короля роды ускорятся. Мириам все еще могла стать последней девочкой, родившейся в апреле, а не первой в мае. Он почти жалел, что разбил склянку с зельем Сидры: может, он рискнул бы и попробовал стимулировать с его помощью роды.
– Хотите еще ванну, госпожа?
– НЕ ЗОВИ МЕНЯ ГОСПОЖОЙ, ЛУКАС КОРБЬЕР, А НЕ ТО Я ТЕБЕ КИШКИ ВЫПУЩУ!
– Правда, не зови ее госпожой, это нелепо, – согласился Тибо, разминая Эме крестец. – И меня тоже не зови «сир», хотя бы пока. – Он вздохнул. – Избавь нас хотя бы от этого.
Как только воду нагрели, Эма снова погрузилась в горячую ванну. Теперь уже Тибо отвел Лукаса на пару слов.
– И давно длится эта пытка?
– Хуже стало к утру.
– Но она же вот-вот душу отдаст, прямо у нас на руках.
– Нет-нет. Женщины сильные, вы даже не представляете насколько.
– Почему все так тянется, Лукас?
– Я не знаю.
Лукас мысленно проклинал себя за эту ложь. «Родить – значит уступить», – часто говаривала Ирма. Он прекрасно знал: главное, что не пускает Мириам на свет, – это сама Эма. Пока дочь в ее утробе, никто ее не отнимет.
– Не могу смотреть, как она мучается, Лукас, это не вынести. Скажи, как ей помочь.
– Будьте рядом. Это сейчас главное.
В дверь постучали.
– Врачи… – подумал вслух Лукас. – Наверное, узнали, что вы вернулись.
– Бушуют?
– Хотят отдать меня под суд.
Тибо улыбнулся:
– Я ими займусь.
– Задай им как следует, Тибо, в порошок сотри! – прокричала Эма из ванной.
За дверью король обнаружил Фуфелье с неизменными мешками под глазами и вечно бледного Плутиша, оба в синих костюмах и с чемоданчиками. Симон за их спинами бессильно поднимал руки: остановить их ему не удалось. Тибо впустил их, чтобы не выяснять отношения на весь коридор.
– Хвала небесам, что вы вернулись, сир! А то без вас нас сюда и не пускали, – пожаловался Плутиш, критически оглядывая хаос вокруг.
