Под седлом Ворон становился намного резвее, но кроме Гашека его уже никто не седлал. Путь предстоял не самый близкий, и конь, будто чувствуя это и радуясь возможности покинуть надоевшее стойло, сам шел в направлении ворот. Там его, как всегда молниеносный, перехватил Свида. «Вода, – без лишних слов протянул он тяжелый бурдюк, – и вот это для внучки». Гашек подбросил в ладони льняной мешочек и улыбнулся: жженый сахар, как она любит. Свида замахал руками: «Иди, иди, и я пойду. Там уже замок рушится». В самом деле, все, кто зависел от Кирты, зависели лично от ее управляющего: сам господин Войцех не мог уследить и за собой, что уж говорить о хозяйстве.
Гашек сунул мешочек со сладостями за пазуху, взобрался в седло и поехал на запад, к курганам Старой Ольхи.
Река плавно уходила вправо, унося с собой приятный звук воды. Можно было бы наловить рыбы на обратном пути, но Гашек забыл взять крюк. Летнее солнце палило беспощадно, несмотря на ранний час, и он закатал рукава рубахи до самых плеч, обнажая по локоть обожженные руки. Усадьба Ольшанских сгорела семь лет назад, но шрамы до сих пор иногда болели – или, быть может, ему так только казалось.
Когда господин Марко женился, в обязанности Гашека вошло раз в несколько дней отвозить в Ольху котомки с припасами, которые лично собирала госпожа Ветта. После ее смерти об этом заботился Свида – с молчаливого согласия Войцеха Ольшанского. Согласие было молчаливым, поскольку госпожа Берта – по мнению Гашека, вполне справедливо – обвинила сына во всех бедах, свалившихся на их семью, и во всеуслышание от него отреклась. Она уехала в свою усадьбу, забрав с собой ребенка Ветты, и Войцеху не хватило решимости запретить Гашеку и дальше возить припасы. Время шло: окончательно облысел Свида, порос травой курган Гельмута Ройды, умерла от старости преданная кормилица Гавра. Даже спустя несколько лет после ухода госпожи Ветты Гашек то и дело ездил в Ольху с полной котомкой еды. Пока однажды не увидел дым.
О том дне у него осталось лишь несколько ярких воспоминаний – остальное сгинуло в огне, как сгинула старая ольха, давшая имя этой усадьбе, как сгинули кое-какие деньги, бумаги, бесценный портрет госпожи Берты кисти Драгаша из Гроцки. И госпожа Берта. Хоронить потом было нечего. Но Гашек, не подумав о том, как будет выбираться из пылающей, разваливающейся усадьбы, бросился туда и вынес из огня ребенка. Он отчетливо помнил, какой невыносимой болью сковало руки, когда пришлось защититься ими от падающего перекрытия, чтобы спасти жизнь – и не только свою. И как он потерял сознание, оказавшись снаружи и увидев где-то в отдалении беснующегося Ворона.
Знакомая дорога прошла почти незаметно: Гашек уже был на земле Ольшанских. Нынешний владелец этой земли не навещал ее со времен своего неожиданного возвращения из мертвых, в результате которого здесь вырос новый курган. У этого кургана, где уже пятнадцать лет покоилась госпожа Ветта, Гашек и слез с коня. Ворон, казалось, обрадовался передышке – тяжелый седок в его возрасте все-таки был испытанием. Гашек его не стреножил: задерживаться не стоило. Полуденное солнце щедро освещало все обозримые земли, а где-то среди них лежало черное пепелище.
Само собой, она была здесь. Гашек почти никогда не ошибался на ее счет: слишком тесной и прочной стала их связь с того самого дня, как он спас ее из горящей усадьбы. И хотя по закону она считалась его госпожой, Гашек звал ее просто по имени.
Итка Ройда отряхнула штаны, поднимаясь с земли, и бросила прощальный взгляд на могилу матери. Потом, не теряя времени, свистнула, чтобы подозвать свою лошадь, и коротко спросила:
– Дядька ищет?
Гашек кивнул. Гнедая кобылка, названная без выдумки – Красавицей, подошла, по-своему поприветствовав Ворона, и уже ожидала хозяйку. Итка намочила платок водой из притороченного к седлу бурдюка и повязала на голову: с ее темно-рыжими волосами можно было запросто перегреться при таком солнце. Она затягивала подпруги, недовольно поджав губы: Войцех уже не впервые бесцеремонно прерывал ее поездку в Ольху, которую она навещала раз в пару месяцев, и каждый год – обязательно – в самый жаркий день лета, отдавая дань памяти госпожи Берты. От жизни в родной усадьбе матери у Итки остались лишь воспоминания, даже старых слуг уже не было: Гавра давно умерла, а Сташа после пожара никто не видел. Когда они уже ехали верхом, она, перекатывая на языке кусочек жженого сахара, снова спросила:
– Фто ему нуфно?
– Он не сказал, – пожал плечами Гашек. – И был еще пьян, когда я ушел.
Немного погодя Итка шумно разгрызла леденец, набрала в рот воды и сплюнула.
– Может твой старик перебирать копытами порезвее? Не хочу ехать по темноте.
– А ты не бойся, – улыбнулся Гашек. – Я с тобой.
Она рассмеялась.
– Это очень любезно с вашей стороны, господин Гашек, но дело в том, что к вечеру дядя Войцех не вспомнит, зачем я ему понадобилась.
