— О нет, это невозможно. Сначала жертву должна обработать взрослая особь, и только потом личинка посылает в бессильное тело свой яд. Вы же молоды и здоровы. Нет, не волнуйтесь, в Сайрина вы не превратитесь.
— Спасибо.
— Благодарите себя, отец Еремей. Правда, не исключена банальная смерть…
— Ещё раз спасибо, сударь.
— Я лишь излагаю факты, отец Еремей.
— Получается, моя смерть может изменить мир?
— Нет, нет, смерть — это лишь вариант. Тупиковый вариант. Гораздо привлекательнее другой исход.
— Какой же?
— Ваш организм, отец Еремей, я имею в виду человеческий организм вообще, тоже старается превратить всё окружающее в себя. Просто личинка вводит свою субстанцию в жертву, а люди жертву банально поедают, то есть, некоторым образом, вводят в себя. И вот вы можете приспособить субстанцию Сайрина для своих нужд.
— Какие нужды вы изволите упомянуть, камрад Сол Нафферт?
— Ментальная сила, отец Еремей, ментальная сила! У человечества она выражена неравномерно, да и слаб человек. Но если вы усвоите способности Сайрина, встроите их в свой организм, ваша ментальная сила станет огромной, невиданной.
— Как у Сайрина?
— Вы — человек, и сможете управлять силой куда эффективней, нежели Сайрин.
— Вот как… — нет, бред не так уж плох. Иметь мощную ментальную силу — такую, как у Настоятеля Дормидонта или Вениамина Голощёкова — заманчиво, Ин-Ста побери!
— Значит, сударь, дело за малым — выжить и, как вы изволили выразиться, встроить способности Сайрина в свой организм.
— Вы верно изложили суть дела, отец Еремей. На самом деле всё сложнее, эти способности и сами будут активно встраиваться в вас, но я не хочу надоедать длинными объяснениями.
— И вы, полагаю, решили помочь мне, искренне и бескорыстно?
— Увы, отец Еремей, увы… Принцип невмешательства доводит порой до помешательства, а нарушить сей принцип не смею. Мне и говорить с вами воспрещено, а уж оказывать физическую помощь…
— Кем воспрещено?
— Мне бы не хотелось этого касаться, отец Еремей. Я и так допустил вольность, вторгшись в ваш сон. Что есть сон, отец Еремей? Мудрец Древности, Лао-цзы говорил: спал я, и снилось мне, что я бабочка, и не знал я, кто я есть — Лао-цзы, которому снится, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она — Лао-цзы?
— Позволю в ответ привести слова Лек-Сия: «Кто говорит, не знает ничего. Кто знает — молчит. Так говорит Лао-цзы. Но как тогда случилось, что Лао-цзы написал книгу в пять тысяч слов?»
— Туше, отец Еремей, туше. Оправдывает меня одно — вы проснётесь, и забудете этот сон, меня, наш разговор.
— Жаль, — непритворно вздохнул Еремей. С ним это случалось — увидишь во сне что-то очень важное, а проснешься, и важное оказывается чепухой. Или ничем не оказывается. С этим сном, наверное, будет так же. А рассуждения Сола Нафферта про личинку Сайрина показались не лишенными логики.
— Извините, что не провожаю вас, отец Еремей. Дорогу вы знаете, потому милости просим, заходите запросто, без церемоний…
Еремей повернулся назад. Путь опять преградило зеркало, большое, овальное. Но в зеркале — не убеленный сединами человек, а он сам, Еремей Десятин. Эка невидаль.
Вбок вёл новый ход. Он хотел пройти по нему, но отражение окликнуло:
— Постой! Сюда не так просто проникнуть, а ты хочешь побыстрее уйти?
— Я не тороплюсь. Но, стоя здесь, разве узнать, где я, как я сюда попал — и зачем?
— А ты не стой на пороге. Проходи дальше, может быть, что-нибудь и узнаешь. Со временем.
— Вот я дальше и иду.
— Не туда, — отражение покачало головой. — Туда ты ещё не готов.
— А куда — готов?
— Сюда, — отражение сделало приглашающий жест. — Давай-давай, не бойся.
— Я и не боюсь, — Еремей действительно не боялся. Сон, он и есть сон, а что окружающее ему снится, в том он был уверен совершенно. Возможно, это вещий сон, но вести уж больно странные.
— Тогда иди.
Еремей подошёл к зеркалу вплотную. Да, по виду это было и зеркало, и дверь со всем, чем полагается у двери быть — порожком, косяком, замком. Только замок невидимый. Но сейчас, похоже, дверь раскрылась.
Отражение приблизилось настолько, что — исчезло. Лицом к лицу лица не разглядеть, пришла на ум строка величайшего Лек-Сия.
Он решился и сделал шажок, готовясь почувствовать холодную гладкую поверхность. А вышло — словно прошёл сквозь паучьи тенета, неодолимые для мух, но едва заметные человеку: едва слышимый треск, да и то не скажешь — слышал, или помстилось.
Но этот маленький шаг стоил тысячи больших. Потому что Еремей оказался не в другом зале, как ожидал, а посреди поляны.
Обычной поляны, которых в тайге не меряно. Вокруг травка, кусты, чуть дальше — лес.
Он оглянулся.
Ни двери, ни зеркала. Теперь, поди, и не проснешься!
Еремей усмехнулся. Разбудят, придёт время.
Приглядевшись внимательно, он понял, что поспешил объявить поляну обыкновенной. И поляна непростая, и тайга на себя не похожа. Деревья стоят не сплошь, не кое-как, не дико — а рядами, словно посаженые гигантским садовником.
Или садовник был самым обыкновенным, но сажал деревья пятьдесят лет назад, или сто, или двести — когда они, деревья, были обыкновенными прутиками-саженцами.
