Немного о вашей матери, попросил я. Расскажите, пожалуйста, какой она была.
Но он уже звонил по телефону своему адвокату, какому-то журналисту, очередному киллеру или кому-то другому – быть может, Богу или дьяволу, – а потом сообщил мне, что должен срочно уехать якобы на встречу с командой юристов и будет позже. Тут их с Рэем как ветром сдуло – оба исчезли, испарились без следа.
Вернулись они уже под вечер. Рэй вел себя как-то иначе, даже был расстроен; сказал, что неважно себя чувствует, и вскоре ушел. Хайдль же был спокойнее, чем всегда, не заводил разговоров на посторонние темы, а отвечая на мои вопросы, старался делать это честно, как было лишь раз или два за все время. По совету Пии я решил выступить в качестве его союзника, а не противника. Поэтому вопрос мой касался нападок, которым он якобы подвергался с разных сторон.
Что они собираются делать, а? Эти нуганы и хенды?
Как вас понимать?
Объясняю. Кто меня уберет? Вот в чем суть.
Я ответил, что в его случае гораздо вероятнее будет смерть в каком-нибудь доме престарелых с коробкой нераспроданных томиков его мемуаров под кроватью.
Однако возможность небытия, обмана судов посредством выбора смерти до слушаний, казалось, не просто заинтересовала Хайдля, а чуть ли не увлекла. Не говоря уж о таинственной мелодраме, которой мог бы сопровождаться его уход.
Я не в восторге от старости, признался он и снова прибег к хайдлингу – принялся рассуждать с убедительностью Тэббе о том, что умирать от старости неестественно, чуть ли не безнравственно: с незапамятных времен люди умирают в любом возрасте от чего угодно, только не от старости. Уходят от болезней, злоключений, трагедий и глупостей, войн, преступлений и катастроф. Такие смерти придают смысл жизни; смерть от старости, напротив, предполагает спокойное развитие, эволюцию. Представление о жизни как о движении вверх, о карьерном росте было ему омерзительно, заведения для вышедших на пенсию и планирование похорон вызывали вспышки ярости.
Предпочел бы, чтобы меня убили, заключил Хайдль.
Я пошутил, что окажу ему, наверное, такую услугу, если мы не сдадим книгу.
Смерть от старости, продолжил Хайдль, – это редкая, необычная, экстраординарная кончина. Она поощряет людей вести жизнь ради неухода, а это есть способ нежития. Знать, что смерть приближается и придет скоро, а скорая смерть означает лучшую жизнь сейчас. А не этого ли мы все желаем?
Он говорил совершенно серьезно. Но я знал, что это не может быть правдой. Невозможно верить ему, как и не верить. Это же и сбивало с толку – что было реальным? Что – вымыслом? Каковы настоящие факты? Я знал лишь одно: кем бы и каким бы ни был Хайдль, мне он опостылел.
Если меня найдут убитым, как, по-твоему, это отразится на книге? – спросил Хайдль так, словно этот вопрос действительно не давал ему покоя.
Утомленный его невероятной леностью, обманами, жадностью и безумными сентиментальными отступлениями, я выпалил:
Она станет бестселлером.
Бестселлером какого калибра?
Это жестоко, но высказаться подобным образом оказалось приятно. Кроме того, это была правда, но правда, как я узнал в ту пору, никогда толком не защищает от чего бы то ни было.
Мысль эта не только не разозлила Хайдля, а наоборот, казалось, успокоила и чуть ли не обрадовала.
Сильный сюжетный ход, сказал я.
У меня в записках есть вопрос, заданный Хайдлем: почему ты вопреки всему хочешь быть писателем? Не помню, что я ответил, но хорошо помню: я застыл, не в состоянии точно определить, что значит для меня быть писателем и почему это столь важно. Право, странно. В конце-то концов, никто и никогда не заставлял меня писать. Мать все еще надеется, что я, возможно, стану
Потому что у тебя есть мозги, продолжил Хайдль. На самом деле, банкиры, с которыми я имел дело… их ничего не стоило обвести вокруг пальца. Работа писателя важна. Но приносит ли она удовольствие?
По правде говоря, пока не принесла.
И немалое, все-таки сказал я.
Ведь если не получаешь удовольствия, все теряет смысл. Я знаю, по-твоему, АОЧС – это рэкет.
Я этого не говорил.
Рэй передал мне твое мнение.
Рэй вам ничего не передавал.
Значит, ты это говорил?
Значит, вы соврали насчет Рэя?
Мы достигли немалых успехов. И стали в своем роде лучшими. Спроси Рэя. Класс. Прямо как «Морские котики». Или другие спецы. И нам было интересно. А хочешь знать, кто такие настоящие рэкетиры? Банки и корпорации, которые нас финансировали. Наверное, порой в угоду им кем-то приходится жертвовать. И я – такая жертва.
Откинувшись на спинку кресла, он крутил в пальцах шариковую ручку, будто предлагал мне повышение.
Бросай марать бумагу, сказал Хайдль. Поживи в свое удовольствие, пока еще способен.
