Вероятно, в каком-то глубинном смысле так и было. Эту страну невозможно довести до бесконечного совершенства, но можно ввергнуть в бесконечные пороки. Она готова продавать себя по частям, и с каждым разом все дешевле. В такой стране он мог бы далеко пойти, бесконечно далеко. Наверно, он удивился, почему его восхождение завершилось столь бесславно. Мне хотелось с ним заговорить – молчание в такую минуту равносильно грубости, но, наверное, глупо было полагать, что разговор сейчас хоть что-нибудь для него значит. Я это понимал, равно как и то, что он и сам хотел бы поведать очень многое или, может, просто не знал, как заговорить о самом простом.
Это же сон, вертелось у меня на языке, потому что я так чувствовал. Чувствовал я и жуткую пустоту всего сущего, пустоту, которой можно защититься разве что от близости друг к другу. Но у меня не хватило духу сказать, что я с ним рядом, ведь он мог неправильно это истолковать и пристрелить меня тоже, тогда как сам не был в состоянии сказать, что он со мной, поскольку это было не так. Что есть сон и что есть явь, вот в чем вопрос, и нам требовалось расспросить об этом друг друга, поскольку он, вероятно, нашел ответ перед смертью, а я, вероятно, нашел ответ, наблюдая, как он умирает.
Он молчал – просто грезил, а может, думал, или же грезил, будто думает, или же думал, что грезит. Трудно сказать, невозможно узнать. На фоне неба затрепетала белая мозаика из крыльев желтохохлых австралийских какаду – глаза Хайдля провожали птиц, пока те не скрылись из виду, вернув небу его ровную синеву.
Именно в тот миг до меня и донесся едва различимый скрип. Посмотрев вниз, я ужасом понял: это голос Хайдля. Я вглядывался в его устремленные к небу глаза, в дрогнувшие губы, бормотавшие что-то мокрое, невнятное, медленное и склизкое… от слюны? от крови?
Пристрели… меня… – выдавил он.
Я бездействовал. Просто смотрел. Я его ненавидел. Заглядывая ему в глаза, я внушал ему эту мысль. Не знаю, много ли он понял и много ли это для него значило. От его тела шли короткие прерывистые звуки, но вскоре это прекратилось.
Прикончи меня, взмолился он, а может, мне это послышалось.
Уж слишком слаб был его голос. Каждая фраза вылетала с колючим выдохом, напоминая козлиное блеянье. Он снова начал задыхаться. Я мог бы добежать до усадьбы и привести подмогу. Быть может, это спасло бы ему жизнь. По крайней мере, я мог бы его утешить. Но желания спасать его у меня не было. Мне хотелось, чтобы он умер. Хотелось стряхнуть с себя это наваждение. Избавиться от него и стать свободным.
Чувства меня не подводили, но я понимал, что должен с ними совладать.
Вы – сволочи, книжные черви! – Он вдруг стал выплевывать слова неожиданно окрепшим голосом. А ты – просто гад! У тебя нет жалости!
Его правая рука дернулась вверх, пальцы распрямились и задрожали, словно что-то нащупывая – последнюю надежду? проклятие на наши головы? возможность кого-то приветствовать или задушить? Жест был неясным и устрашающим..
Рука упала обратно, в грязь. Черные собачьи глаза яростно сверкали, ноздри гневно раздувались, не попадая в такт с нервным тиком щеки. Голос ослаб до бессвязного лепета и мычания… угроз?.. проклятий? А может, и молитв, но это едва ли. Скорее всего, смысла там искать не приходилось. Но от напряжения Хайдль лишился последних сил и умолк. Я сверлил его глазами. Он продолжал существовать. Я позволил ему заглянуть мне в душу и прочесть мои чувства. Его рассудок, казалось, помутился, утонул во тьме.
Внезапно голову Хайдля сотряс мощный спазм, как будто его посетило какое-то жуткое предчувствие, невыносимое видение.
Уже близко! – прошипел он.
Я напрягся, чтобы не пропустить его слова. Но больше ничего не услышал.
Минут по меньшей мере десять-пятнадцать спустя глаза его остановились. Щека застыла.
И я понял.
Даже мертвому ему нельзя было верить. Я выжидал, не смея шевельнуться. Но мое тело опережало рассудок. Медленно развернувшись, оно сделало шаг, потом еще один и еще. И я стал тихо, с невероятной осторожностью уходить. Меня не настиг ни шорох, ни выстрел. Я перешел на бег и уже не мог остановиться.
Тьма накрыла меня плащом разбойника с большой дороги. Тьма заполонила мир, куда я очертя голову ворвался в свете фар, лавируя по гудрону среди грузовиков и легковых автомобилей. Стенания Хайдля разгневали Вселенную: клаксоны грозили небесам, когда я входил в слепые повороты, вспарывая черные пространства предместий, города, издательской парковки, а через несколько часов я уже летел над морем, затаившись в липкой борозде ночного неба, и реактивные снопы огня толкали меня навстречу судьбе.
