Первое лицо полностью

Пристегнув ремень безопасности, я спокойно сидел в кресле и с изумлением понимал, что мир ничуть не изменился, что дремлющие или читающие рядом со мной пассажиры вполне довольны моим соседством, а этот самолет, мое кресло, деревья, дорожное покрытие, автопоезда, овцы на зеленеющих внизу выпасах, остающиеся позади меня глубокие реки с каменистыми берегами, мрачные бетонные громады шумозащитных экранов, к которым я приближался в преддверии посадки, – все это осталось прежним. На иллюминаторах сохранились потеки от дождя, от цементного порошка для разгона туч, от антифриза, а на внутренней поверхности – дымка конденсата от дыхания пассажиров. Столь многое осталось неизменным, что сам собой напрашивался вывод: я тоже ничуть не изменился, и ничего вроде бы не произошло, все как прежде. Но каждый раз, когда эти ощущения перерастали в надежду, меня захлестывало другое, более сильное ощущение. Переменилось все. Потому что переменился я сам. Из-за того, что произошло.

Голова шла кругом, на душе было пакостно, я был раздавлен и растерян.

И все же я до конца не понимал: а что, собственно, произошло? Допустим, я бы сбегал за подмогой, чтобы попытаться спасти ему жизнь, рассуждал я, или чтобы зафиксировать его смерть? Убил его я или он сам покончил с собой? И почему я вернулся: не потому ли, что он желал показать, кто главный, а значит, я убил его, как он и добивался?

В такси, которое везло меня из аэропорта Хобарта, тошнотворно пахло свежим клеем. Таксист включил радио. В новостях объявили, что Зигфрид Хайдль найден мертвым: смерть наступила от огнестрельного ранения в голову.

Я опустил оконное стекло и стал жадно глотать свежий воздух. Меня как будто что-то душило, что-то поработило, а я не мог от этого избавиться.

Надо же, какая кровавая история, заговорил водитель. А диктор продолжал.

Полицейские обращаются за помощью к населению и готовы выслушать всех, кто видел Хайдля в последние часы его жизни.

Кому понадобилось его грохнуть? – спросил водитель.

Мне, ответил я. За перекрестком остановите, пожалуйста.

Я не мог отделаться от кошмарного предсмертного шепота, от тех двух бессмысленных слов, посеявших у меня в душе непонятное предчувствие, от шипения, засевшего у меня в ушах. Мне хотелось сказать в ответ кое-что еще, но после перелета на меня напала дурнота от недосыпа, от страха, и, когда я раскрыл рот, он тут же наполнился потоком воздуха. Я попытался вызвать в памяти термин, услышанный от Джина Пейли в день нашей первой встречи, но припомнил его лишь тогда, когда такси затормозило у моего дома и я принял у водителя свою дорожную сумку.

Литературные негры.

Близнецы вопили в переноске у меня на плечах. Пока Сьюзи дремала на диване, я расхаживал по гостиной и смотрел вечерние новости. У всех на устах был только Хайдль, один сплошной Хайдль. Когда на экране замелькали кадры о деятельности АОЧС – вертолеты, пожары, вручение Хайдлю Ордена Австралии, торжественное построение и парад выпускников спецучилища, Хайдль после задержания: в наручниках, под прицелом СМИ, – у нас зазвонил телефон.

Первой моей мыслью было: полиция, – но оказалось, это Джин Пейли. Он сообщил, что сведения обо мне засекречены, дабы я мог спокойно завершить работу без вмешательства газетчиков.

Джин Пейли умолк в ожидании моего ответа. Но я не ответил. Краем уха я слышал, что на данном этапе в интересах следствия детали трагедии не разглашаются. Мне хотелось подтверждения, но я его не получил. На меня нахлынула досада. Растерянность. Нервозность. Вина. Страх. Нахлынуло слишком много разного.

Одну минуту, сказал я и отошел, чтобы выключить телевизор. Джин Пейли счел, что я просто хочу скрыть свою скорбь. Я задумался: о чем, собственно, мне скорбеть? У меня даже не получалось определить владевшее мной чувство.

Я знаю, Киф, тебе будет очень нелегко.

Хотелось бы верить, что Джин Пейли это знал, но на самом-то деле он не знал ровным счетом ничего. Он имел в виду только книгу. Я вздохнул с огромным облегчением. А потом огорчился, что он ничего не знает, даже не подозревает и не задает вопросов. Да ведь это я! – вертелось у меня на языке. Это все я! Каким же глупцом показал себя Джин Пейли, тонкорукий, с мертвенно-белой кожей, весь в жутковатых красных точках, недалекий и во всем заблуждавшийся.

Ну что ж поделаешь, сказал я. Раскисать нельзя.

Но я видел перед собой лишь дрожащие губы да еще глаза, провожающие черную сойку. Придерживая свободной рукой телефонный аппарат, я заметил у себя под ногтями чернозем из эвкалиптовой рощи, где я ползал по земле, – он попал туда несколько часов назад и успел засохнуть.

У настоящего писателя, Киф, должны быть грязные руки.

Виден ли конец нашей работе, Киф? – спросил Джин Пейли.

Он уже близко, ответил я.

И с тревогой почувствовал, как во мне что-то изменилось, загрубело и ожесточилось.

Сколько готово?

Примерно треть.

А остальное?

Он же умер, сказал я.