Но главная проблема заключалась в следующем: то немногое, чем я располагал, не вписывалось ни в какие известные мне каноны жанра мемуаров. Из Хайдля невозможно было слепить образ главы корпорации, афериста или обвиняемого. На безвинно пострадавшего или на оболганного пророка он тоже не тянул. Но при этом в разные периоды он одновременно или последовательно выступал в каждой из этих ипостасей. А потому моя задача свелась к тому, чтобы создать цельный, достоверный, жизненный образ человека, способного с равным успехом играть роль принцессы Дианы, Ли Якокки или папиойна. А то и всех троих в одном предложении.
Ведь Хайдль не просто раз и навсегда сделал себя сам – он создавал себя безостановочно. Он неоднократно появлялся на свет в самых разных семьях, и его происхождение было покрыто такой же пеленой мистики и имело такое же множество толкований, как и происхождение языческих богов. Каждое его воплощение оказывалось загадочней прежних: Хайдль родил Хайдля, который родил Хайдля.
Или же (как свидетельствовал более или менее достоверный документальный фильм, показанный через несколько лет по телевидению), это всегда был один и тот же человек, только с разными именами и с разной биографией? В том фильме развивалась тема вечных превращений. Рассказ начинался с баварского мошенника Генриха Фродерлина, работника транспортного предприятия в Мюнхене конца 1960-х, который нагрел Управление дорожного строительства Баварии на несколько миллионов дойчмарок и растворился без следа, но при этом, судя по всему, породил венского жулика Фридриха Томека, который в свой черед породил Тильмана Фродека, который породил Карла Фридльсона, который породил Зигфрида Хайдля. Это походило на историю «Чужого», только еще более зловещую: кто знает, из чьего лона – из моего? из твоего? – и в каком обличье появится новое воплощение монстра-паразита?
Каким образом Зигфрид Хайдль, возглавивший управление безопасности Австралийской организации по чрезвычайным ситуациям, нежизнеспособного благотворительного фонда, который дышал на ладан с тридцатых годов прошлого века и добивался, чтобы рабочие-станочники носили сеточки для волос, как подтверждала серия плакатов и, вскользь, учебных фильмов, – каким образом этот человек сумел покорить очередную и последнюю ипостась, чтобы преобразиться в кого-то другого, выходило в ту пору за пределы моего понимания.
На момент прихода Зигфрида Хайдля весь штат АОЧС состоял из пяти человек. В служебные обязанности Хайдля (до эпохи всеобщего помешательства на технике безопасности) входило посещение заводов и фабрик с целью проведения краткого инструктажа по предотвращению чрезвычайных ситуаций на производстве, то есть по безопасным способам установки стремянок, поднятия тяжестей и работы на станках. Но прежнее существование Хайдля ничем не подтверждалось, никакой документально подкрепленной биографии Хайдля не существовало: были только россказни Хайдля, обнародованные в той форме, какая устраивала его самого и переиначивалась им день ото дня, месяц за месяцем.
Наверное, так и бывает с теми, кто живет в состоянии вечного преображения, но полное равнодушие Хайдля к немногочисленным бесспорным свидетельствам его прошлого ставило меня как биографа в очень трудное положение.
В жизни часто царит хаос, но книги призваны создать обманчивое впечатление, будто жизнь – это упорядоченность.
В отдельных эпизодах сквозила доля правды или хотя бы не самая откровенная ложь. Например, по словам Хайдля, за год до поступления в АОЧС он работал счетоводом в резервации для аборигенов Австралии на плато Кимберли, и это вроде бы подтверждалось газетной фотографией из «Нозерн территори ньюс» (хотя текстовка, в которой могло содержаться его имя, отсутствовала) и парой нечетких любительских снимков, запечатлевших его на фоне красноватых от железной руды грунтовых дорог, окаймленных низкой солончаковой растительностью, отдельно стоящих баобабов, а также буйных тропических зарослей, которыми он любуется из окна своего красно-белого «ленд крузера» пятьдесят пятой модели.
Так или иначе, каждая история частично опровергала и частично дополняла следующую. В итоге оставалась пляска россказней, игра с испытанием их на прочность. Тем самым он признавал, что склонность окружающих к самообману, к принятию желаемого за действительное намного превосходит его собственную склонность к измышлениям.
Я не уверен, что он был таким уж искусным лжецом. Ведь рассказанная им история не могла, строго говоря, считаться
