Толстые, довольные японцы, чисто вымытые и веселые, поднимались по каменистой дорожке, стуча своими деревянными подошвами на веревочках, продетых у всех одинаково под большой палец.
В шалаше — медные изваяния богов.
— Этих богов хозяева с собой привозят и увозят, — говорил айн.
В шалаш никого не пускали. Подходить можно было близко. Все боги стояли на возвышении, как на большом столе под крышей, так что всем было видно.
Около шалаша на деревьях висели пузатые фонари с красными иероглифами на промасленной бумаге и ветви с бумажными цветами вишни.
Айны объяснили, что японцы очень любят цветы розовой вишни, но что здесь она не растет, так они делают эти цветы из бумаги. Даже бумаги не жалеют, так любят...
Чумбока, всегда почитавший чужих богов не меньше своих, помолился от души.
После богослужения толстый молодой японец дал ему бумажку.
— Это гадание! — объяснил он. — Прочти и узнаешь свою судьбу...
— Но как я буду читать, когда не понимаю?
Японцы весело обступили Чумбоку и прочли ему все, что было написано на бумажке. Там значилось, что он будет счастлив и получит много риса...
Сегодня, оказывается, праздник. Шалаши и склады с рыбой тоже украшены бумажными цветами розовой вишни и фонариками.
Все эти дни торговцы готовились к празднику. Они стряпали, мастерили украшения, писали на бумажках таблицы счастья, чтобы гадать в день праздника… Айны ловили рыбу, а купец делал красивые игрушечки.
Вечером зажглись фонарики. Красные и зеленые огоньки горели на черном горбу сопки. Айны стали почтительны с Чумбокой. Они сказали, что японцы считают его богатым.
Чумбока работал на рыбалке от зари до зари. Он чувствовал, что руки и ноги его едва двигаются, что он становился таким же кислым, вялым и обидчивым, как айны, и точно так же, как у них, еле плелись его ноги.
Часто из домика с окном, похожим на прищуренный глаз, появлялся надсмотрщик и бил палкой айнов.
Чумбока понял, что айн вял и кисл не от природы, что это японские купцы забрали у него все веселье. Что в их домиках вся радость и вся чистота, а у айнов вся грязь и вся печаль.
«Конечно, — думал он, — собрать всех таких весельчаков торгашей и дать им такую же работу, как айнам, чтобы они, голодные, без риса, от зари до зари ловили рыбу, солили и складывали, то пройдет все их веселье. Тогда и думать не станешь про гадание и про бумажные фонарики».
Бумажные фонарики все еще висели, но не хотелось смотреть на них. А японец, прочитавший Чумбоке в день праздника таблицу счастья, однажды застал его отдыхающим и, схватив за косу, так вздул палкой, как еще никогда и никто не бил Чумбоку.
А бежать некуда. Питкен и Позь теперь уж далеко...
«Питкен, брат мой, почему я с тобой не поехал на холодное северное море? Так я много работаю, что нет желания смотреть ни на чистые домики, ни на храм».
А однажды Чумбока, позабывши, что он теперь рабочий у хозяев, присел отдохнуть. Вдруг долговязый айн, тот самый, что так ругал японцев, который еще вчера, казалось бы, сочувственно слушал старика, подскочил к гольду с поднятой палкой.
— Ты что ленишься?! — закричал он как можно громче, в то же время поглядывая в сторону домика с высокой травяной крышей.
Чумбока не понимал, на каком он языке кричит, на айнском или на японском, но смысл очевиден. Айн собирался ударить Чумбоку и желал, чтобы японцы это увидели и услышали.
«Какой, оказывается, этот парень!» — подумал Чумбока и, невольно вскочив, сразу взялся за работу.
«А я-то еще думал, глядя на него, что вот, мол, какой здоровый и умный парень — крепкий и смелый». И в этот миг Чумбока все же получил от айна палкой по спине.
— Как ты смеешь лениться?! — орал айн. — Или хозяйский рис даром хочешь кушать?
Японцы, слыша его отчаянные крики, выглядывали из окон. Этого-то и надо было айну. Он еще покричал некоторое время. Вскоре японцы скрылись. Айн прошелся по берегу, а через некоторое время, вернувшись к Чумбоке, заговорил с ним по-гиляцки, улыбаясь виновато:
— Послушай-ка...
— Поди к черту! — вспылил Чумбока. — Уйди, а то я тебя сам ударю. — И парень замахнулся жирной треской.
— Ну, ну, потише, потише, — уклонился айн.
«Какие, однако, среди этих айнов есть подлецы, — думал Чумбока, прогнавши прочь парня с палкой. — А мне еще он так нравился».
Вечером старик многое объяснил гольду.
— Когда японцы рядом, мы боимся их. Даже думать боимся о том, чего нам хочется. Сразу думаем другое. Не так, как сами хотим. Японское думаем, не свое. Мы несчастные люди. Вот этот парень, который тебя ударил сегодня, он сам боится. Японец его поставил посмотреть за рабочими.
— Дурак, — сказал Чумбока, — зачем соглашался?
