— Всех айнов связали на одну веревку, — усмехнулся Позь. — Айн работает, а японец целый день спит.
Позь накупил котлов, ножей, сабель, посуды, чашек и собирается домой.
— Да, тут тепло, много рыбы. Конечно, хорошо поспать после обеда... У хозяев чистенькие шалаши.
На берег вышел толстый японец в голубом халате, с палкой в руке. Когда он приблизился, Чумбока рассмотрел его хорошенько. У него было молодое, но тучное бледно-желтое лицо с выражением важности.
Чумбока подумал, что он похож на сытого водяного воробья или на молодого откормленного щенка, который о трудом поворачивает голову.
Японец вышел на обрыв и что-то закричал айнам. Потом заглянул в бочки, поговорил с аинками, которые вязали сушеную рыбу в тюки, посмотрел на вешала, поставленные на мысу, там, где морской ветер обдувал их со всех сторон.
Питкен, печально сидевший на берегу, вскочил и низко поклонился японцу.
«Вот он какой, японский промышленник!»
Теперь Чумбока хорошо видел его. На голых толстых желтых ногах привязаны соломенные подошвы, приклеенные к красной деревяшке. А лицо бледно-желтое, шея толстая, под глазами мешки...
Мутный взор купца скользнул по Чумбоке.
«Не все люди на свете такие злодеи, как маньчжурские хунхузы[169], — думал Чумбока, глядя на важного японца. — Правда, он с палкой...»
Но Чумбоке так хотелось пожить тут, что он согласен был простить японцам кое-какие грехи.
Купец прошелся по берегу, помахал палкой. Где-то около амбара он увидел айна и прогнал его.
— Этот амбар — приманка! — таинственно шептал Чумбоке старик айн. — Один только раз в этом году мы поели досыта: когда нанимали нас на рыбалку... Весной японцы приезжают из своей страны, с островов, нас уговаривают работать, угощают.
Промышленник позвал гиляков в дом. Войдя туда, Чумбока и Питкен встали на колени и поклонились, касаясь лбами пола.
Главный надсмотрщик на промысле, толстый, но бойкий и подвижной, в халате, надетом на голое тело, сидел за столиком. Вокруг него с фарфоровыми трубками в зубах сидели и лежали другие японцы. Тут же стояли тазики с водой, лакированные столики, на них тонкая посуда, табак, лакированные подносы, похожие на берестяные чумашки. Чумбока не мог глаз оторвать от золотых ширм. На стенах висели картинки, рисованные тушью и в красках, с обнаженными японками.
«Вот чудеса!» — решил Чумбока.
Глядя на такие диковины и соблазны, хотелось жить. Забывались все печали и заботы. Чумбока твердо решил остаться здесь на рыбалке. Японцы дали ему риса.
Питкен сменял орлиные хвосты и все свои товары на материи и на мешок с рисом. Он отдал двух соболей за лакированный поднос и за картинку с голой японкой. Он получил также старые деревянные латы с облезшим лаком и нож.
Позь собирался домой почему-то другим, далеким путем.
«Да, у него дома хорошо. Коль — большая деревня. Сто домов», — думал Чумбока.
— Почему-то мы пойдем по берегу большого моря, а не малого, — говорил Питкен. — Я даже боюсь.
Чумбоке совсем не хотелось идти в такую даль. Придется огибать весь остров.
— Позь, почему ты решил идти около восточного берега? — спросил Чумбока, придя к хозяину лодки.
— Мне надо! — ответил Позь. Мысли его были обращены не к тому, с кем он разговаривал.
— Я хочу здесь пожить. Мне всегда хочется познакомиться с новыми людьми.
— Если ты не пойдешь со мной, то, может быть, пожалеешь.
Позь как будто смеется над Чумбокой. Но лицо его серьезно.
Позь слыхал еще в Коле, теперь эти слухи подтвердились: на восточном берегу Сахалина разбилось китобойное судно, и гиляки вырезали всю команду. Забрали у американцев вещи. У гиляков там есть золотые и серебряные монеты. Это и была тайная цель Позя. Он мечтал, что на японские и маньчжурские товары скупит монеты, а потом с большой выгодой перепродаст русским. Кое-что достанется брату и Питкену. А Чумбока зря не хочет идти. Рассказывать ему прежде времени не в правилах Позя.
Большая лодка с парусом, груженная, как корабль, ушла. В ту сторону, где восходит солнце.
Позь и Питкен отправились на лодке домой.
Вечером Чумбока варил свой рис айнам.
— От кораблей всегда много горя! — говорил он.
— Нет, не всегда, — сказал старый айн.
Где-то внизу, в темноте, набежала одинокая волна или, может быть, плеснулся морской зверь. Чумбока все еще не узнавал этих зверей по всплескам.
— Вот слушай... Я еще был молодой... Давно это было. К нам, на эту землю, приходил на двух кораблях русский Микола Сандреич. Он поставил здесь пост, отряд из своих людей, и объявил, собрав все наши народы, что остров этот принадлежит стране лоча. Микола Сандреич дал моему отцу бляху. Повесил ее на грудь. Назначил отца старшиной. А когда пришли японцы, он гонял их отсюда. Отдал нам много муки... Старик мой долго ждал, что Микола Сандреич еще придет и погонит японцев.
Чумбока замечал, что айны народ голодный, что они нерешительны, всего боятся, но не прочь перерезать всех японцев и забрать все их имущество. «Айны кислые какие-то, — думал он, — обижаются... Может быть, айн слаб и потому его так легко обманывать?»
На другой день Чумбока был в японском храме. На холме стоял шалаш с гнутыми травяными крышами.
