Она и вправду чуть не упала, нелепо замахала руками, удержалась и побежала опять. Платок свалился с головы, она не стала его поднимать. Кровь, которой вдруг стало слишком много, колотила и распирала горло и лоб, не давала дышать и соображать.
Она не знала, сколько времени прошло, сколько она бежала по узкой тропинке, молча, поминутно спотыкаясь и черпая ботинками снег, когда впереди снова залаяла собака, злобно, громко, и Катя поняла, что, раз за забором есть собака, значит, там есть и люди, не может собака жить без людей, она тогда с голоду умрет, как умирала Альма, когда ее спас Катин брат.
Собака лаяла громко и злобно, захлебывалась, гремела цепью совсем близко. Но как попасть туда, к ней, за высоченный, до неба, черный частокол, когда торопливые шаги, скрип снега, различимый даже сквозь собачий лай, за спиной все ближе и ближе?! Поминутно оглядываясь в темноту, Катя нелепо подпрыгнула, упала, ладони поехали по доскам, и перчатка потерялась в снегу. Она не допрыгнет – смешно даже думать об этом! А если и допрыгнет, ни за что не сможет подтянуться, чтобы перетащить себя на ту сторону забора, где так страшно и обнадеживающе рычит и захлебывается большой пес.
Потом она увидела калитку, узкую, сибирскую, под жестяным козырьком. Снег возле нее был подчищен и, кажется, даже выметен метлой, и Катя уверилась, что за забором живут, а раз живут, то спасут ее!
Конечно, калитка была заперта. Катя толкнулась раз, другой, пес залаял с остервенением. Загремела щеколда, но калитка не открывалась. Катя стала стучать, поминутно оглядываясь назад, а потом снова навалилась на холодные лиственничные доски, всем телом навалилась, потому что знала, что это – ее последний шанс, и доски вдруг словно провалились под ее весом. Катя ахнула, полетела вперед головой, рухнула плашмя на живот, и нестерпимый свет ударил ей в мозг такой яркий, что она моментально ослепла. Почему-то он был прямо на уровне ее глаз, так что нельзя было ни увернуться, ни закрыться. Собака захлебывалась рядом.
Катя встала на четвереньки и ледяной мокрой рукой заслонила глаза, которые насквозь, до самого мозга, протыкал сильный свет. Заслонила и тут поняла, что попалась. Прямо перед ней, спиной к свету, стоял кто-то огромный – черная тень.
Катя тоненько заскулила, отползла и ткнулась лбом в холодный забор.
Вот и все. Сейчас они все встретятся – мама, папа и Катя, – и она спросит наконец-то, как же это получилось.
– Зачем ты пришел?
– Я забыл у тебя свои сигареты.
– Так ты за сигаретами пришел?
– Ну конечно.
– Напрасно. Я их давно все выкурила.
– Ты же не куришь.
– Я специально постаралась.
– А зажигалка?..
– Выбросила.
– Зачем?
– В ней кончился газ, свет и вода.
Кажется, он ничего не понял, потому что приподнялся на локте и посмотрел на Инну с серьезным вниманием.
Черт его знает, она сама не могла понять, почему ее так тянет все время ему дерзить – даже в постели. Он до смерти ее перепугал, застал врасплох, как будто подловил, вынудил, хотя это неправда. Ни к чему он ее не принуждал – смешно сказать!
– Ну что?..
– Что?
Она вздохнула нетерпеливо:
– Я хочу знать, кой черт занес вас на эти галеры.
– Куда… черт меня занес?
Он и вправду ничего не понимал. Инна покосилась на смуглую волосатую руку, которая лежала поперек ее бледной груди. Утром, когда она рассматривала себя в зеркале, собственная грудь показалась ей загорелой, теперь выяснилось, что она бледна почти до зелени – по сравнению с ястребовской ручищей.
– Зачем ты пришел?
Он вдруг рассердился. Как, в конце концов, он мог ответить на этот вопрос?!
Я пришел потому, что не мог больше сопротивляться?..
Я пришел потому, что ты засела у меня в печенках и есть только один способ избавиться от тебя – это повторить все снова?..
Я пришел потому, что впереди у нас ничего нет, кроме все той же реки Иордан из моих горячечных мыслей, которая разделит нас?..
Я пришел потому, что ты первая женщина, которая обращается со мной не то чтобы даже на равных, а свысока, черт возьми, и ничего не боится, и не дает мне вздохнуть!
Я пришел потому, что так, как получается у нас с тобой – горячо, болезненно, остро, – у меня еще ни с кем не получалось! В этом я тоже должен признаться, когда ты смотришь на меня требовательными голубыми страшными глазищами, похожими на ранний енисейский лед?!
– Ты объявила мне войну, – выговорил он мрачно. Очень хотелось курить, но он боялся, что, как только встанет, она исчезнет куда-нибудь и больше не вернется – а сейчас они лежат, почти обнявшись, почти прижавшись друг к другу, почти так, как положено лежать любовникам.
– Ты ошибаешься, – быстро ответила она, – я не объявляла никакой войны.
Ему совершенно точно показалось, что она над ним смеется, он даже расслышал усмешку в голосе, похожем на… как бы это сказать… на темно-синий бархат, вот как! Он повернул голову и посмотрел ей в лицо.
Ничего. Никаких насмешек. Очень серьезное лицо, бледнее, под глазами синяки.
– Ты объявила мне войну, – повторил он, рассматривая ее, – а мне захотелось еще раз с тобой увидеться… просто так.
– Как – так?
– Никак, – буркнул он.
– В постели?
