«Вот тут-то меня и шарахнет», – вдруг четко и осознанно подумал я. Черные и гнетущие тучи в моей душе ударили внезапной, как молния, и простой мыслью. Я внутренне напрягся, хотел коротко выругаться, но не смог и только лишь махнул рукой…
«От е-пэ-рэ-сэ-тэ! И чего только в бестолковку не полезет после такого штурма…» Я отогнал от себя тревогу и печаль и зашагал дальше. После всего пережитого сегодня как-то не хотелось думать о завтрашнем дне.
Ярко светило солнце, настроение было отличное, на сегодня война закончилась, потери в моей группе минимальные – красота. Я даже не подозревал о тех событиях, что произойдут через двое с половиной суток, по сравнению с которыми сегодняшний штурм покажется детской прогулкой.
Внезапно возникшее осознание того, что скоро я сам буду ранен именно на позиции своего левофлангового пулемета, уже было мной отогнано… И теперь ничто не предвещало мне того, что меня будут перевязывать именно на том самом месте, где только что забинтовывали голову раненого пулеметчика второй группы; того, что…
Но всего этого знать мне было не дано, и потому я с легким сердцем сбежал по склону к костру на своей дневке.
Солдаты группы уже успели и поесть, и получить боеприпасы, и кое-кто уже завалился спать под навесом. У костра сидели Винокуров и Гарин и пили из жестянок наваристый чай. На ящике стояла еще одна банка с горячим и пахучим чаем.
С огня только что сняли котелок, где было наше первое и второе блюдо в одном исполнении.
– Идем поедим, – предложил Винокуров.
Через десять минут после плотного обеда, состоявшего из гречневой каши с тушенкой и чая с ржаными сухарями, мы полулежали на ящиках вокруг костра и, довольные жизнью, болтали о всякой ерунде.
– После Чернобыля в моей Брянской области полным-полно этой радиации, а мне тут, в Дагестане приходится есть тушенку из Семипалатинска, где ядерный полигон, – пожаловался лейтенант, лениво пихнув пустую банку в костер. – Куда ни кинь – везде радиация.
– Это мы еще советские стратегические запасы доедаем, – ответил ему Стас, которого особенно интересовали вопросы тылового обеспечения наших войск. – На складах НЗ этой тушенки и каши семипалатинской еще хватает. Так что парочку лет придется ее кушать.
– По вкусу вроде бы ничего, только к этой гречке лучка бы не помешало. Или зелень-мелень какая-нибудь…
– А самый вкусный чай – это из сухпайка и приготовленный на костре. А к нему еще и черные сухари.
– Ну, еще и простая гречка с тушняком неплохо идет, – еле выдавил я. Сильно тянуло ко сну, и болтать было лень.
– А я на боевых ничего, кроме чая и сухарей, есть не могу, – пожаловался Стас.
– А то потом по большому сходить тяжело.
– Да, – согласился я, – что верно, то верно. Ты уж побереги себя, больше двух банок за раз не ешь… А то не добежишь… до – Ой, как смешно! – невозмутимо ответил вскормленный горилкой и салом Стас. – Я как раз только две банки и съедаю. Это же каша – ее много не съешь.
Одной из самых серьезных проблем на войне является нужда до большого ветра. Если летом нужно опасаться растяжек или снайперов, то зимой еще надо поискать защищенное от ветра и мороза место, чтобы не отморозить кое-чего.
– В прошлом году зимой в Грозном нам отвели под жилье частично разбомбленное здание общаги. Я и ротный, капитан Баталов, пошли выбирать комнаты для групп.
Поднялись на второй этаж и тихо идем по длинному коридору. Вдруг видим, как из-за полуоткрытой двери поднимается пар от дыхания – дело-то было в морозы. На всякий случай мы еще внизу приготовили АПСБ для стрельбы: все-таки район только отбили, и снайперов хватало еще. Мы сотню раз видели по телеку, как врываются в помещения с оружием, и пинком ноги распахнув дверь, мы заскочили вовнутрь с готовыми пистолетами. А там, в разгромленной и пустой комнате, у стены сидит какой-то военный строитель и тужится с бо-о-ольшим таким усердием. Увидав нас, он делает огромные глаза и пытается прикрыть лицо растопыренными пальцами. А мы только слышим, как у него срывает задвижку, и он уделывается аж на неделю вперед.
А затем, даже не поднимая штанов, стрелой бросается к оконному проему от нас.
Тут Баталов грозно кричит: «Стой! Стрелять буду!» То ли этот окрик подействовал, то ли высота второго этажа, но строитель замирает с уже закинутой на перила ногой. Баталов смотрит на этого вояку со спущенными штанами и так издевательски заботливо разрешает: «Оправляйся, оправляйся. Мы свои». Я первым выскакиваю в коридор, и мы начинаем умирать от смеха: мыто думали, там снайпер сидит.
Вспоминая об этом, мы снова смеемся и из-за смеха не слышим, как нам что-то кричит доктор, стоящий у дневки второй группы. Солдат, дежуривший на валу, спускается вниз и говорит нам:
– Там доктор сказал, что вертолет летит. Надо раненого приготовить.
Раненого пулеметчика вытаскивают сонного из-под навеса и на руках поднимают из канавы. Вертолет садится сразу за нашей дневкой в полусотне метров. Внезапно слева над ним что-то разрывается, и мы видим в воздухе белое облачко разрыва.
– Духи бьют по вертолету! – кричит кто-то из офицеров.
