Доминиканцы были весьма скупы в речи своей. То ли на них повлияло то, что за столом у Воеводы лишь Стрижак разглагольствовал неугомонно, а остальные молчали, насыщаясь едой, как Мытник и его жена, или равнодушно посматривая на чужестранцев, как Немой и его дочь, или сверкая хитрыми глазищами, как это делала половчанка, сразу же прикипевшая взглядом к веселому Венедикту и время от времени подававшая Шморгайлику знак, чтобы тот наливал поляку мед. А может, не имея в запасе столько историй, как у Стрижака о святом Николае, предусмотрительно не спешили, дабы хватило их на более продолжительное время, поскольку, наверное, твердо решили сидеть здесь, пока мимо придет гнев божий, то есть Батый, а уж тогда, передав послание и подарки от папы грозному хану, отправиться в обратный путь, далекий и не менее обременительный, чем это было до сих пор.
Если Мостовик оставался загадочным не только для своих мостищан, но и для всех чужестранцев, в данном случае для доминиканцев, то послы превосходили всех ранее виденных осторожностью.
Трапеза уже приближалась к концу, а главное еще и не было сказано. Воевода не выдержал и незаметно кивнул Стрижаку, поощряя его спросить о том, что интересовало его прежде всего. Стрижаку не нужно было напоминать дважды. Он придвинулся поближе к Джованни, ткнул пальцем в Венедикта, чтобы он переводил, и начал свою речь так:
— Слово мое грубое на вид, но сладкое на вкус, якоже и пчела лютая есть, но плод ее сладок бывает…
Доминиканцы выслушали это и промолчали. Что можно сказать в ответ, если вопрос еще не задан?
— Вот вы направляетесь прямо в пасть огненную к нечестивому Батыю, продолжал Стрижак, — и отвага ваша не может сравниться ни с чем ни на земле, ни на небе. Истинно глаголю. Но для чего сие? И что везете Батыю мир или проклятье?
Вопрос был задан очень прямо и остро, молчать дальше было негоже. Поэтому Джованни, хотя и без видимой охоты, вынужден был ответить:
— Везем Батыю харатию, собственноручно писанную самим святейшим папой.
— А что в этой харатии? — не унимался Стрижак. — Ведь не допустят же вас к хану, пока не расспросят обо всем и пока обо всем вы не скажете.
— Откуда же ведомо об этих расспросах, ежели вы ничего не знаете про ордынцев и не можете заслать к ним своих лазутчиков? — спросил чуточку словно бы даже насмешливо Гильом.
— Кто сидит при мосте, все ведает, — уклончиво ответил Стрижак. — А молвлю то, что будет с вами непременно. Спросят, и вы должны будете ответить, иначе заподозрят, что вы лазутчики, и погибнете напрасно и без славы.
— Харатию велено передать в собственные руки Батыя, — снова заговорил Джованни, — в ней же святейший папа предлагает хану мир и призывает его принять нашу веру, уполномочив нас, ежели возникает необходимость, крестить Батыя. Ежели Батый пожелает получить веру из рук самого папы, то и тут ему не было бы помех. Таковы наши условия, требование же: чтобы прекратил завоевывать христианский мир, остановился и дальше не шел.
— Где ему надлежит остановиться? — допытывался Стрижак.
— Перед землями святейшего папы.
— Стало быть, ежели передать, к примеру, Киев под папскую руку, то и перед Киевом, чтобы остановился Батый?
— Истинно.
— А ежели признаем вашу власть над мостом, то и перед нашим мостом?
— Истинно. Все в руке божьей.
— Бог у нас один и тот же, — напомнил Стрижак совершенно трезво, словно бы и не пил ничего сегодня.
— Надобно, чтобы и служение ему было одинаковым, — сурово произнес Джованни.
— Лепо, лепо, — вмешался наконец Мостовик, — будете моими гостями и получите здесь всё.
