После этого Стрижак шел спать не без радости, другие же могли идти на работу, как это повелевал святой Николай: Воевода — в объезд своих владений, Немой — к его стремени, Мытник — на мост, ну а Воеводиха — кто его знает, что должна была делать эта истомившаяся по ласке женщина?
И вот она, слушая Стрижака с видимым нежеланием, неожиданно для всех, может быть и для самой себя, в конце одной трапезы внезапно сказала:
— Научи меня.
Все переглянулись. Никто не мог взять в толк, к кому она обращается. Но ежели разобраться, то кто же мог ее чему-нибудь научить? Воевода? Да он, наверное, выложил уже своей жене все, что должен был выложить из требований своих и повелений. Мытник? Человек только и знает жевать да собирать мостовое, пакуя его в кладовые. Жена Мытника? Куда муж — туда и она. Немой? Смешно и думать! Оставался Стрижак.
— Научить? — переспросил он.
— Научи, — повторила половчанка почти с отчаянием.
— Лепо, лепо, — промолвил Мостовик, — научи ее.
Стрижак вытер губы, откашлялся, изрек торжественно и словно бы отпугивая:
— Слезы теплые, плаканья душевные, воздыхания сердечные, бдения всенощные, пения трезвенные, молитвы беспрестанные, стояния неседальные, чтения старательные — вот что такое обучение книжное!
И, заметив, что Мытник не слушает, а делает свое, то есть проглатывает огромные куски жареного мяса, загремел:
— Не глотай без разжевывания, чтобы не растолстела твоя плоть еще сильнее и не укоренились мысли в лености!
Стрижак был зол не из-за того, что Воеводиха своей прихотью выдумала ему работу. Половчанка коснулась больного места в душе Стрижака.
Одно лишь слово, а как много значит оно, вся премудрость и все суесловие всех книг, сложенных вместе, не могут заменить единственного слова «научи». Много-много лет назад обрушилось это слово на голову маленького мальчика. К незначительному пересопницкому князьку заехал досточтимый игумен киевский и после трапезы щедрой заметил среди малышей одного худого костлявого мальчика, с глазами то ли мученика, то ли одержимого. Игумен ткнул перстом в горячие глаза этого подростка и сказал князю: «Научи его».
— Так он ведь робичич, — засмеялся князь.
— А кто вы все? — спросил строго игумен. — Рабы божьи. Обучится в обители нашей, постигнет мудрость, высвятится в священника и к тебе же возвратится слугой твоим и божьим.
Малого отправили тогда вместе с игуменом. Не сказали даже отцу и матери. Он так и не увидел их больше никогда. Только запомнил навсегда отца, как тот возвращается с княжеских ловов, держа тяжелое ратище на плече. Всегда ходил с ратищем на плече, мог пробить навылет вепря и даже тура остановить в бегу, но однажды не сумел остановить и упал растоптанный. Об этом узнал Екдикий, возвратившись через много лет к князю уже священником. Матери своей тоже не застал — после смерти отца она была продана князем куда-то к германцам или фрягам, потому что умела хорошо вышивать. Вот так научился изрекать путано-пышные словеса, а ничего на свете не имел, кроме далекого воспоминания об отце, с тяжелым ратищем на костлявом широком плече, да матери, склоненной над тяжелой вышивкой для князя с княгиней: белые туры на золотой земле.
Когда после трапезы вышли в сени, наперерез Воеводе бросился Шморгайлик и торопливо зашептал о чем-то; Мостовик отмахнулся от него, тогда прислужник подошел к Стрижаку и не без ехидства спросил:
— Что бы это значило? Приснилось два беса. Один наг, другой в кафтане. Схватил нагого, проснулся — ничего в руках.
— Хватал бы того, что в кафтане, хотя бы кафтан имел, — пробормотал Стрижак, с трудом отрываясь от болезненного воспоминания.
Во дворе увидели, как к воротам идут двое детей, взявшись за руки. Светляна и Маркерий. У Немого тепло сверкнули глаза, ему, видимо, захотелось догнать дочь и хотя бы прикоснуться ладонью к ее волосам, но не осмелился отойти от Воеводы, а Мостовик проследил, как дети подошли к воротам, как Маркерий отстранил сторожа, чтобы не торчал на пути и не мешал пройти им не друг за дружкой, а рядом, не выпуская рук.
— Возьмешь малых сих, — сказал Мостовик Стрижаку.
— Малых? Куда?
— К обучению.
Шморгайлик коротко хихикнул за спинами. Стрижак еще только мысленно связывал все воедино, а этот паскудный доносчик уже смекнул, что Воевода боится оставлять свою половчанку с глазу на глаз с чужим человеком. Мало ли чему он обучит ее! Вот и подставляет свидетелей малых. А малые — самые худшие свидетели. От них не избавишься.
Шморгайлик хохотал мстительно и радостно одновременно, потому что преимущество, которое Стрижак получил перед другими мужчинами из-за прихоти Вудзиганки, мудро и предусмотрительно было сведено Воеводой на нет.
— Не води дружбы с женой, да не сгоришь огнем ее, — Стрижак наклонился к Шморгайлику, закрыл глаза, разинул рот, издеваясь над доносчиком. — Почему же не хохочешь больше? Осекся?
