— Ноги твои.
— Не твои же.
— Не убежишь. Догонят тебя. А мы бы спрятали.
— Спрячешь? Где же? На воде?
— Спрячем и защитим, ибо с нами имя божье. Иди за мной.
Он повернул к берегу и, уже не беспокоясь, идет ли за ним Маркерий или нет, начал, пробираться между густыми кустами лозняков, направляясь туда, где послушники укладывали на сон отца игумена, а может, и сами спали уже в суденышке, пока он занят был своим делом, неведомо каким — греховным или душеспасительным.
Маркерий немного потоптался на месте, подавляя невыносимый огонь в ногах, затем побежал за монахом, потому что вслед за свободой пришла растерянность, теперь он и сам не знал, что ему делать дальше, как спасаться: то ли просто бежать в плавни, скрываясь от погони и от боли в обожженных ногах, то ли забраться куда-нибудь в кусты и попытаться пересидеть, или же и в самом деле послушаться этого хлипкого монаха и последовать за ним.
И Маркерий пошел за Кириком к берегу, где послушники укладывали отца игумена в судне на отдых; по дороге они встретили обоих послушников, возвращавшихся к костру не столько для того, чтобы согреться, сколько из-за боязни темноты, но Кирик велел им вернуться обратно и готовить судно к отправке, не дожидаясь утра, чтобы до наступления дня отплыть отсюда как можно дальше, а уж днем и отдых будет для всех.
Послушники недовольно что-то пробормотали, хотя вслух не осмелились произнести то, что было у них на уме.
— Ночью? — не поверил один из них.
А другой жалостливо промолвил:
— Ой, отче!
В этом восклицании слилось все: и нежелание ночью тащить тяжелое суденышко против течения, и огорчение, что не дадут им поспать у теплого костра, и, быть может, страх, вызванный неожиданным поступком Кирика, потому что послушники мгновенно догадались, как было с Маркерием там у костра.
И тогда Маркерий, словно бы для того, чтобы рассеять все сомнения, опасения и нежелание послушников, молча и неожиданно метнулся в темноту, сильно напугав этим Кирика, а уже через миг послышался его тихий свист, который неведомо кого и призывал. Еще чуточку погодя, хотя длилось все это, как показалось Кирику, целую вечность, Маркерий возвратился так, как в начале этой ночи появились они у костра: идя между двух коней, одного белого, другого темного, с той лишь разницей, что теперь он был развязан, никто не гнал его, а, наоборот, он, свободный, вел коней в поводу.
— Кони?! — удивился Кирик.
— Кони, — сказал Маркерий, — приладим, они и потянут лодку.
— Какую лодку? Свят, свят! — замахал на него руками Кирик. — Украв, грех великий сотворишь.
— Ты меня украл, а я коней.
Не слушая его, Маркерий вел коней к берегу, а Кирик, путаясь в своей длинной рясе позади, бормотал в отчаянии:
— Воровство — что ложь. А ложью прилепляемся к лукавому.
— От лукавых убегаем, а не прилепляемся, — успокоил его Маркерий. Без коней Стрижак за нами не погонится, больно ленив. А на конях они все равно настигнут нас и снова меня свяжут. Тогда и ты страху натерпишься, отче.
— Страхом божьим очищай от скверны, — бормотал Кирик.
— Да процеживай вину, да достаточно омывай ее в мимо текущей воде, посоветовал Маркерий.
— Откуда знаешь святые поученья? — спросил Кирик, забыв о конях.
— Обучен, — ответил Маркерий. — А ну, где тут ваши веревки, опутаем коней кое-как да и потянем.
— Ох, спать хочется! — потянулся один из послушников, на что Кирик прошептал сразу же с неожиданной для него злостью:
— Не спи много, но моли бога о помощи, дабы избежали мы, яко птица, сетей.
И еще погодя, наблюдая, как Маркерий в темноте умело управляется с лошадьми, приспосабливая их к лодке, вздохнул, то ли с облегчением, то ли с сочувствием самому себе:
— Меру отмеряйте, и возмерится вам.
— Садись, отче! — позвал приглушенно Маркерий, потому что послушники уже прыгнули в суденышко, легко и тихо, чтобы не разбудить игумена, который сразу бы выгнал их на берег, да и неизвестно, как бы обошелся с тем хлопцем, которого спас Кирик.
