Озверев, пошел на Светляну с таким выражением на окровавленной харе, словно намеревался уничтожить девочку, но она не отступала, не изготовлялась к защите — стояла и смотрела на него своими серыми глазами, даже вроде бы насмешливо. Шморгайлик не мог заметить ни ее насмешливости, ни ее беззащитности, — он был ослеплен чувством мести, он оглох от мстительности, для него не существовало теперь ничего, кроме желания схватить эту паскудную девчонку за горло и душить до тех пор, пока не квакнет, он уже протянул свои цепко-костлявые руки, но поймал ими пустоту, потому что именно в тот миг какая-то невидимая сила подняла его вверх, и он поплыл по хижине, выплыл сквозь дверь, очутился, вознесенный, во дворе, увидел далекие ворота с ошеломленными сторожами, увидел воеводский дом, в сенях которого стояла половчанка и тоже удивленно всматривалась в то, что происходило.
Шморгайлика же подвела его одежда. Чтобы скрыть свою невзрачность, он носил все широкое и непомерно большое. И вот Немой, войдя в дом и увидев, как воеводский холуй наседает на его дочь, спокойно сгреб Шморгайлика за порты, собрав все их излишество в огромный узел для удобства, а также за ворот, где тоже было достаточно ткани, чтобы провис доносчик, будто щенок, схваченный за холку. Шморгайлик висел в своих по-глупому просторных одеяниях так, что должен был вот-вот вывалиться из них, но не вываливался, а только беспомощно барахтался. Немой же, немного пронеся его по двору, словно бы для того, чтобы всем стало видно, поднял прислужника еще выше и не бросил, а просто опустил вниз на землю, и Шморгайлик так и упал, будто щенок, на четвереньки, и голову тоже повернул к Немому быстро, по-собачьи, будто хотел тявкнуть, но передумал, а так же, как стоял, пополз в сени, из которых, мстительно щурясь, наблюдала за ним Воеводиха.
Страх его был столь велик, что он и возле сеней не догадался выпрямиться, а стоял на четвереньках и жалобно бормотал, задрав голову к половчанке:
— Он меня избил… Он меня…
— Где Светляна? — спросила Воеводиха.
— Не хочет идти…
— Где она?
Но в это время девочка показалась позади своего отца, и половчанка, поморщившись на неприглядный вид Шморгайлика, брезгливо велела:
— Встань и приведи ее сюда.
— Так не хочет же, — отряхиваясь, сказал Шморгайлик, постепенно приходя в себя.
Тогда половчанка, которой надоело так много говорить, спустилась из сеней и пошла к Немому и Светляне. Девочка не пряталась за отца, стояла смело, смотрела на Воеводиху с нескрываемой ненавистью и презрением.
— Почему не хочешь ко мне? — спросила половчанка.
Светляна молчала. Быть может, вспомнила свое бывшее молчание, тогда все-таки было ей лучше, — никто не докучал, она была защищена безмолвностью надежно и прочно.
— Гневаешься, знаю, — сказала Воеводиха. — Виновна я. Но прости.
Такого от половчанки здесь еще не слыхивали. Теперь Светляна молчала уже от удивления.
— Отныне будешь ходить на трапезу к Воеводе, и пришлю тебе одежду настоящую. Не бойся меня и никого не бойся. А меня прости.
После этих странных слов половчанка пошла назад, а возле сеней процедила сквозь зубы Шморгайлику:
— Растолкуй Немому!
— Как велено будет, — прошептал Шморгайлик, тоже будучи не в состоянии что-либо понять.
Да и кто бы тут мог понять? Половчанка даже перед Воеводой не раскрыла своего намерения. Приблизила к себе Светляну, вроде бы даже подружилась с девочкой, как это было во времена, когда они обучались у Стрижака втроем, — и на воеводском холме и в Мостище наступила снова тишина, никого не тронули, все было забыто, половчанка ездила теперь в лес не одна, а вдвоем со Светляной, с той лишь разницей, что девочке давали малорослого коня, но ведь она была не жена, а еще девочка, к тому же не воеводского или ханского рода, а дочь простолюдина.
Так проходили дни и месяцы, наступала уже зима с ее снегами и морозами, на глазах у всех Светляна вырастала, становилась настоящей невестой, красивой, стройной, такую хоть и боярину или купцу в жены, и вот тогда половчанка пришла однажды к Воеводе, дремавшему после обеда, и завела речь, неожиданную, можно сказать, жестокую, даже для привыкшего к жестокостям Мостовика.
— Женить надобно Стрижака, — неожиданно сказала она.
— Зачем? — удивился Воевода. — Не все ли едино?
— Тогда получит сан священника.
— Кто же даст?
— Епископ. Сан дают лишь женатым. Тогда будешь иметь настоящего священника.
— А тебе это зачем?
— Я твоя жена и хочу, чтобы все было тут как всюду.
— Лепо, лепо, — пробормотал Воевода, — где же возьмешь для него жену?
— Имею уже.
— Имеешь?
— Светляна.
Мостовик немного помолчал, негоже ему было выражать свое удивление перед женой, но и восторга от ее мстительности не сумел скрыть, поэтому промолвил после молчания:
— Лепо, лепо.
— Скажи Немому, — велела половчанка.
— Возрадуется вельми, — без особой уверенности промолвил Мостовик. А ее как же? Сама приготовишь?
— И ей скажешь ты.
— Не воеводское это дело — с младенцами вести переговоры.
— Разве она так уж и мала?
— Ну да. Тебя еще меньшей выменял я за четырнадцать возов проса.
