– Покрупнее видали, – пренебрежительно отмахнулся Кузьмич и повернул голову ко мне. – Тут у них тропа, чудики эти постоянно мигрируют от гор к океану и обратно. С бивнями – это самец. Видать, принял нас за соперника! Да-а… Кто не видал, как эти животины сношаются, тот ничего не видал!
И снова лес сжал дорогу, хотя назвать так малозаметную колею было большим преувеличением. Скорость резко упала, грузовик трясло и шатало.
Я опустил спинку, но и лежать было затруднительно – чтобы не вывалиться с сиденья, следовало держаться руками и ногами, чем я и занимался до самого вечера, устав так, будто оставленные за спиной километры проделал пешком.
На закате караван добрался до старого лагеря на высоком плоском холме, поросшем шуршавшим кустарником. Ветра не было совершенно, но колючие ветки качались и шебуршали, а молодые побеги медленно извивались. Стоило хлопнуть дверцей, как они скрутились, чуть ли не в узлы завязались – и пошла волна по всему бушу. Побеги сворачивались, ветки обвисали, а стволики переставали шататься – растение притворялось дохлым.
«Все чудесатее и чудесатее…»
Охранники и помощники Саула запаливали костры, а я неотрывно глядел на запад. Там пламенело желто-оранжевое сияние. Маленькое белое солнышко краем цепляло пильчатую линию гор, но не калилось красным, как на Земле, а наливалось желтизной сока манго.
И тишина…
Я и подумал: может, все к лучшему? И все будет хорошо?
И я все-все вспомню? И стану самим собой…
…Костры в ночи горели ярко, бросая отсветы на грузовики, поставленные в круг. Дозорные время от времени подбрасывали сучьев, поддерживая жар в четырех огнищах, отпугивавших местное зверье. Столько же кострищ успело прогореть, калясь в темноте россыпями красных углей, – повар с помощниками как раз раскладывал махи с бротами, а в большой кастрюле варился компот.
Весь экипаж нашей третьей машины сидел у гаснущего костра, втягивая органами обоняния первые ароматы от пекущихся плодов.
Димон с Кащеем сидели рядом, прихлебывая из одной фляжки забродивший сок. Вино, не вино, но «торкает», по выражению Полторашки.
Сам Колян присел поодаль и лениво строгал палочку для еды – потерял вилку, растяпа. Бунша жевал сухарь, а я, пользуясь случаем, чистил пистолет. Даже каждый патрон протер.
Неожиданно пролегла тень. Я поднял голову и увидел черный силуэт, узнавая Ручина.
– Могу? – испросил позволения Саул в манерах колхозного крестьянства.
– Падай, – ответил Бунша.
Фермер присел рядом с ним на колоду – все, что осталось от ствола, – и сказал:
– Ты – Кузьмич, верно?
– Верно, – подтвердил Бунша.
– Вот что, Кузьмич, завтра мы прибудем на плантацию. У меня в каждой машине есть старший, бригадир то есть, из моих людей. В каждой, кроме третьей. Будешь над своими бригадиром.
Бунша пожал плечами. Это не было повышением, скорее уж использованием по принципу «кто везет, на того и грузят». А у нас разве выбор есть? У «совка» или у бомжа, попавшего в «оргнабор»?
– Мои обязанности? – отрывисто спросил Кузьмич.
– Следить, чтобы не отлынивали. И чтобы не всех съели. Шутка!
– Понял.
Саул кивнул и веткой нагреб на плод маха углей.
– Работа у нас простая – вырубать деревья и корчевать пни, – неторопливо говорил он. – За три дня вся эта полудревесина высыхает, и ее сжигают. Перепахивают деляну, роют ямы, удобряют – и шарятся по лесу, чтобы отыскать мелкие махи и броты. Выкапываем их, пересаживаем, а месяца через три снимаем плоды. Все просто.
– Проще не бывает, – согласился я.
– Не журысь, как наш повар выговаривает, – сказал фермер с улыбкой. – Отработка быстро пройдет, да и научишься многому.
– А чего так далеко на север забрался? – прищурился Кузьмич.
– А нам, тем, кто на фронтире целину осваивает, координатор приплачивает, – усмехнулся Саул. – Любит он, чтобы территория колонии росла не по дням, а по часам, а совков чтоб до самой тундры отжимали. В принципе, той приплаты – фиг да маленько, просто дикие махи, что по лесам растут, только тут и остались. Пересаживаешь – и в тот же год урожай. А разводить их долго, лет пять уйдет, вот и кочуем. Да и сложно стало плантатору, если он близко к Новому Киеву – гвардия шалит.
– Как это? – не понял я.
– А так! Являются с оружием на ферму и говорят: налог плати! Натурой. Будешь возмущаться, отберут половину урожая, еще и накостыляют.
– Это не налог, – наметил я улыбку, – это рэкет.
