Гарольд был уже в двух шагах от «Зевса». Он успел доставить Менафта по назначению, и тот, уцепившись за канат, облепленный мошкарой, полз к вершине башни. На половине пути он остановился, отдохнул и полез дальше, претерпевая боль от бесчисленных укусов. Его обнаженные руки исходили кровавым потом, он кашлял и задыхался от забившейся в нос и горло мошкары. Проделав еще четверть пути, Менафт опять остановился. Мал не мог поверить, что он выдержит и продолжит путь, но жрец нашел в себе силы сдвинуться с места и все-таки добрался до зубцов башни. Менафт вцепился в них руками, его пальцы соскользнули, но жрец удержался, обхватив канат ногами и замер. Он почему-то медлил, как будто последний шаг от него требовал каких-то сверхъестественных усилий. Его тело погрузилось в темное облако, состоящее из летучих кровопийц. Но как только Менафт подтянулся, перекинул через стену ноги одну за другой и встал на вершине башни, Мал увидел, как насекомые собрались воедино на затылке жреца и приняли форму черной пчелы величиной с человеческую голову. Мал узнал ее. Это была та самая пчела, ради которой капитан Оцеано отправился в Египет – пчела, дарующая бессмертие.
Менафт внезапно застыл, словно ужаленный в самое сердце, а затем стремительно рухнул вниз. Его тело врезалось в воду, и змеевидные рыбы поступили с ним так же, как со всеми остальными людьми, оказавшимися в воде. Но это была их последняя жертва. Вкусив плоти Менафта, рыбы скрылись в глубине вод, а черная пчела, как по волшебству, рассеялась в небе на тысячи незаметных точек, быстро исчезающих из вида.
Мал посмотрел на Сейт-Акха. Тот был явно удивлен таким исходом и не мог скрыть этого.
– Неужели в этом и состояла воля богов, – подумал Мал – завлечь жреца на вершину башни и там уготовить ему участь жертвенного агнца!
– В этом мире нечему удивляться. Здесь возможно все, что угодно, – спокойно произнес Бердан.
Он приказал тушить огни, снимать доспехи и идти к «Джирджису» спасать арабов, оставшихся в живых.
В полутемной комнате за овальным столом сидит чуть больше дюжины человек. Мал долго разговаривает с ними, но так и не может найти общий язык. Он молча всматривается в их лица и с удивлением ни в одном не может обнаружить даже намека на проявление разума. Перед ним – стая хищников, подчиненных звериным инстинктам. Еще совсем недавно они были людьми, но теперь это всего лишь животные. Мал понимает, что они превратились в существ, не знающих сострадания, потому что однажды заглушили в себе голос разума, и ему хочется сказать им об этом и даже отдать должное уважение их выбору, но вместо этого он кричит:
– Мерзкие твари!
Мала неожиданно охватывает возбуждение, и он не узнает самого себя. Мал встает, желая уйти прочь, но не может сделать и шага. Он оборачивается и видит, что из низа его живота тянется тонкая прозрачная нить, связывающая его с каждым из сидящих за столом. Не раздумывая, Мал обрезает нить мечом Рамзеса и сразу чувствует легкость во всем теле. От раздражения не остается и следа. Мал поднимается к потолку и летит по широкой длинной галерее и только перед самым выходом опускается на землю.
Внезапно одно из существ рывком догоняет Мала и со злобным рычанием преграждает ему путь. Мал встречается с его холодным хищным взглядом:
– Как я мог говорить с этим бессловесным зверьем?
Преследователь выхватывает меч, и его примеру следуют все остальные. Дикий вой разносится по пещере, стая бросается на Мала, чтобы разорвать его в клочья.
Принц проснулся на исходе ночи. Рядом спала Лия. «Сетх» мерно покачивался на волнах. Мал оделся, накинул плащ и вышел из каюты. На верхней палубе в носовой части корабля молился верховный жрец бога Амуна. Мал взошел на корму и там, преодолевая боль, прочитал молитву. В эти предрассветные мгновения он желал лишь одного: как можно скорее оказаться в Мемфисе.
Но стоило ему окончить молитву, как его мысли вернулись к ночному сну:
– Что означает появление зверей в человеческом облике? Похоже, что у них есть та самая часть души, с которой я утратил связь, но кроме нее у них ничего нет. А когда я отрезал нить, связывающую меня с животной частью души, я почувствовал необыкновенную легкость. И тогда мой рассудок сказал мне, что я вырвался из плена греховности. Я отверг в себе неразумное начало, с которым можно разговаривать лишь на языке кнута и пряника. И лучше потерять животную часть души, чем рассудочную. Все это так, вот только говорит это мне мой ум. Разве я могу ему верить?
