В полях вызревает Алексис. Лужайка, на ней сидит. Венок из цветов и листьев, травинка в губах и рожь. А Дани на велосипеде, он едет все время к ней. За ним возникает точка, с ним наперегонки истребитель. Идет самолет вперед, роняет на землю тяжесть. Затем раздается взрыв. Летит Варужан на землю. Воронка на месте Алексис. Венок на земле лежит. Цветы с ее волосами. Немного, наверно, кровь. И голос вдали растет:
– Нас двести интеллигентов, мы порноактеры мысли, мы двигаемся вперед, мы входим в него, грядущее, оплодотворяем его…
Варужан открывает глаза: в немецких формах, с автоматами едут его друзья, армяне. Среди них он узнает Севака, Комитаса и себя. Он бежит им навстречу, машет рукой, кричит. В ответ он слышит немецкую речь из своих же уст, видит дуло автомата, направленное на него Варужаном, слышит короткую очередь, видит недолго землю. Очередь повторяется, Варужан открывает глаза, они видят комнату, в которой есть только он, автоматная очередь повторяется – это дверной звонок. Он открывает дверь. За ней молодой человек. С табличкой стоит в руках. Приглашаем посетить минимаркет Объективная, 41. Молодой человек уходит. Молодой человек приходит. Мне ничего не жаль. Все мое заберите. Спюрк, где же спюрк, где он? Где, скажи, он придет назад. Он хватает меня за майку, табличка колотится по нам, по животам обоих. Я расцепляю руки. Они набрасываются друг на друга, картина идет мольба, он падает на колени. Картина идет мольба. Мы блядство творим, разврат. Нам хочется жить по-новому. У меня желудок гиены, он переваривает даже трубы, делает частью себя, своей крови. Мой желудок гиены, мой желудок гиены, мой желудок гиены. Я шел, я любил, я резал. Я целовал и насиловал. Гадал по руке, стрелял. Дарил гиацинты девушкам, затем прямо в лоб стрелял. Вот так, вынимал пистолет и прямо им в лоб стрелял. Вот это входила пуля! Вот это съедала мозг. …И девушки оживали. Но я закрываю дверь. Слова об нее стучатся и сыпятся как горох. Приходит чуть позже Алекс. Ко мне прижимается. Молчит, холодна лицом. Стоит босиком, разувшись. Наверно, прохладно ей. А руки на мне лежат. Ей так хорошо и плохо. Нужда, у нее нужда. Теперь ее меньше будет. Не плачь, для чего, не стоит. Мечта – это корова, реальность – говядина. А есть еще молоко, теленок, чей папа – бык. Ведь можно не убивать. Сначала идет корова, сначала идет, сперва, жует на ходу траву. Не плачь, дорогая Алексис, за ночью приходит день, как мать за своим ребенком. Он в детском сидит саду, один, разобрали всех. Не плачь, а слеза пройдет. Поднял Варужан свою голову. Он ей дописал письмо, отправил воздушной почтой в пространстве, во времени. Дорогу найдет, дойдет. Пускай через сотню лет. Оно свою мать отыщет. Расспросит и добредет.
– Женщина упоительна.
– Успокоительна.
Обертка прилипла к пальцу, конфетка же за щекой. Посасывает ее, о чем-то, наверное, думает. Мысли в ее голове – машины в начале века.
– В твоей голове – в конце.
– В начале еще другого. Вот так отстаешь ты, женщина.
– Свободней зато летят. Зато не бывает пробок, аварий, как у тебя. Любови твои – аварии, хорошие, в самый раз.
– Но скорость и мощь за мной.
– Целуй меня, вот сюда.
Целую ее в указанное. Иначе никак нельзя.
– Это очень удобно.
– Что?
– То, что не знаешь языка. Я могу обзывать тебя последними словами, ласково улыбаясь. Сука, паскуда, блядь.
– Что-то сейчас сказал?
– Что-то сказал. Не помню.
Алекс не улыбается. Что-то почудилось. Грустная, на полу. Бросила все игрушки. Что-то смахнула с щек.
– Как-то сейчас обидел?
Бросила все игрушки, в угол залезла свой. Там, в темноте своей. Там, в темноте и в грусти. Под теплотой моей. Утро, вдвоем идем. Вечер, вдвоем на лавочке. Там же, нас больше нет. Алексис рассмеялась и зачеркнула строки.
– Я же глупа настолько. Я же, настолько я. – И показала пальцем, и покрутила им возле виска и выстрелила. – После идем гулять, на каток и на танцы, но не танцуем оба. Просто вдвоем стоим, после чего знакомимся.
– Здравствуй, привет, ждала?
– Здравствуй, конечно, тоже.
Можно совсем без слов, так, только так мне лучше. Раньше знакомился. Расстояние больше. Не переплыть. Тону. Слово вынырнуло изо рта, как голова тонущего, в последний раз, после ушло в пучину. Было в последний раз. Как далеко то слово, кто же его расслышал, может быть, кто-то, но не подоспел никто. Невыносимо поздно. Спать, ну давай, пора. Хватит уже дурачиться. Алексис занята делом. То раздувает щеки, то выпускает воздух. Ползает, что-то ищет, то ли носок, а то. Нет, не уснуть никак. Ночь, а вокруг дурачества. Правду, что вбита в гроб, трудно обратно вытащить. Шляпка одна торчит. Песня звучала оровел и до сих пор звучит. Нас же с тобою двое, две слезы, упадем. Вдумайся, ведь из глаз. Что за глаза такие. Что за глаза такие. Что за глаза кругом. Я их случайно вынул и положил на стол.
– Может, случайно выдумал.
– Что такое случайность?
– То, что вне разума.
– Если там тоже разум?
– В смысле?
