В своей речи Плиний ни разу не упомянул Плотину по имени. Это было вполне обдуманно, так как все восхваления ее скромного поведения и преданности мужу не столько относилось к ней самой как к личности, сколько отдавали должное способности Траяна обучить ее. В то время как предыдущие императоры боролись за то, чтобы продемонстрировать окружающим правильность своей личной жизни, панегирик Плиния хвалил Траяна за то, что его личная жизнь незаметна окружающим и соответствует тем моральным стандартам поведения, которые приняты в обществе. Но общий смысл оставался тем же: правитель, который содержит в порядке свои домашние дела, годится, чтобы держать в порядке и империю. Перевод похвалы за поведение Плотины на ее мужа также заявлял о новом месте женщины при новом режиме: на несколько шагов позади, хоронясь в тени императора.[614]
Эта картина смиренного семейного единства усиливалась фразой Плиния о гармоничных взаимоотношениях между Плотиной и вдовствующей старшей сестрой Траяна, Ульпией Марцианой. Подобно своей невестке, Марциана — загадочная фигура в анналах истории, о ее личности и отношениях с Траяном мало что известно. Мы имеем только благожелательное упоминание Плиния о том, что она отличалась «такой же откровенностью и искренностью», что и ее брат. Кроме того, Плиний обращает внимание будущих биографов Марцианы на ярко выраженное согласие между братом и сестрой, а также между сестрой и невесткой, резко отличающееся от кошачьих схваток и соперничества между прежними обитательницами Палатина, такими как Ливия и Агриппина Старшая либо Агриппина Младшая и Поппея:
«Ничто не приводит к разногласиям так легко, особенно между женщинами, как соперничество, которое чаще всего возникает из непосредственной близости, совместного быта и равенства статусов и подогревается ревностью, пока не дойдет до открытой ненависти; тем более примечательно, когда две женщины в том же ранге могут поделить дом без проявлений зависти или соперничества. Их уважение и внимание друг к другу взаимно; когда человек любит другого всем сердцем, для него не имеет значения, кто стоит первым в этой любви».[615]
Неудивительно, что Марциана сопровождала Плотину и Траяна и на их новом месте жительства на Палатине. Однако, в отличие от дней Ливии и Юлиев-Клавдиев, императорский дворец в начале II века больше не был наполнен криками детей, бегающих вверх и вниз по лестницам и играющих в саду. Союз Плотины и Траяна оставался бесплодным, а его овдовевшая сестра Марциана имела только одного ребенка — взрослую дочь по имени Салония Матидия. Та, в свою очередь, имела двух дочерей — Матидию Младшую и Вибию Сабину. Открытие в 1950 году недалеко от Пьяцца-Витторио-Эммануэле свинцового водопровода, носившего имя Салонии Матидии, наводит на мысль, что она и ее дочери владели своей собственностью и не обитали с матерью, дядей и теткой во дворце.[616]
Траян не сразу озаботился размещением изображений своих родственниц на государственных сооружениях или на монетах — снова по абсолютному контрасту с предшественниками из клана Юлиев-Клавдиев. Эта сдержанность была частично следствием его задачи монополизировать внимание на себе, как на первой личности в римской политике. Это было также признанием, что впервые в римской имперской истории действующий император не пользуется ни своим правом казнить, ни своей возможностью дать наследника женщине своей семьи. Поэтому только после 112 года, через четырнадцать лет правления, Плотине было дано место на монетах ее мужа. На одних монетах ее присоединили к богине Весте, хранительнице священного римского огня, и к Минерве, богине войны и мудрости. Другие связали ее с новым священным символом, получившим название
