Несмотря на успехи, такие как завоевание Британии, последующие годы власти Клавдия характеризовались атмосферой паранойи и подозрительности при его дворе — одним из источников беспокойства, как подозревали, была сама императрица. Охота на ведьм и политические процессы против конкурентов стали обычным делом, и борьба за власть остро ощущалась внутри самой имперской семьи. И Мессалина, и ее муж имели одинаковую ахиллесову пяту — они боялись, что существуют другие, более достойные кандидаты на их место. Все еще были живы прямые потомки Августа и Германика — например, возвращенные из ссылки сестры Агриппина Младшая и Юлия Ливилла. Их мужья могли составить вероятную альтернативу Клавдию, как императору, а женщины могли бы стать более привлекательными кандидатками на роль императриц.[413]
Юлия Ливилла вызывала особенные подозрения у Клавдия и Мессалины. После смерти Калигулы кое-кто считал ее мужа, бывшего консула Марка Виниция, достойным претендентом на венец, случайно надетый преторианцами на Клавдия. Несмотря на торжественное возвращение из ссылки, прошло немного времени, прежде чем Юлия почувствовала грязь дядиного режима и была отослана назад на ее остров на основании сфабрикованных обвинений — как целиком были согласны более поздние комментаторы. Указ о ее изгнании приписывали Клавдию, но некоторые заявляли, что тут его под руку толкала Мессалина. Движимая ревностью к красоте Юлии Ливиллы и близости ее к дяде, Мессалина, как считалось, придумала обвинение в адюльтере с богатым интеллектуалом Сенекой, который также был отправлен в ссылку Юлия Ливилла встретила свою смерть от голода, как и ее бабушка Юлия, положив конец всяческим надеждам на место Клавдия, которые мог бы питать ее муж. Ее пепел позднее привезли в Рим; алебастровая похоронная урна, содержавшая его, теперь хранится в музее Ватикана.[414]
Падение Юлии Ливиллы на основании ложных обвинений в сексуальном преступлении подчеркивает, насколько близки были проступки сексуальной или политической природы в римском социальном мышлении. Адюльтер был удобным оправданием, чтобы избавиться от оппонента. Тем временем, как говорят, сексуальная жажда молодой императрицы привела к гибели многих людей между 42 и 47 годами. Список жертв режима включал вдовствующего мужа Юлии Ливиллы, Марка Виниция, и собственного отчима Мессалины, губернатора восточной Испании, Аппия Силана, — оба были осуждены после отказа императрице в ее домогательствах. Еще одной жертвой стала внучка Антонии по имени Юлия, которую, как и ее кузину Юлию Ливиллу, считали соперницей императрицы как в сексе, так и в политике.[415]
В глазах тогдашних критиков правления Юлиев-Клавдиев существовал шанс добиться реабилитации мужа, чья жена или дочь вели себя недостойно, если он предпринимал нужные шаги для ее наказания, как сделал Август, выслав собственную дочь Юлию. Но Клавдий не делал ничего, чтобы остановить Мессалину. Это стало основной причиной его характеристики современниками как слабого и изнеженного правителя, куклы в руках не просто распутной жены, но и своих советников из бывших рабов. Действительно, группа получивших свободу домочадцев Клавдия образовала ядро доверительного внутреннего круга римского императора, умудрилась забрать в свои руки поводья имперской бюрократии и использовалась Мессалиной в своих интересах. Внутри этого узкого круга имелось три ключевых игрока: Нарцисс (секретарь императора), Паллант (дворецкий) и Каллист (занимался прошениями на имя императора). Эти явно греческие имена служили дополнительным доказательством их ненадежности для римской аудитории.[416] Нарцисс был самым могущественным из троих и вместе с корыстолюбивым общественным судебным обвинителем Публием Силием регулярно выступал как соучастник императора в преступлениях.[417] Вместе они использовали неудачный заговор против Клавдия после смерти Аппия Силана в 42 году как повод, чтобы яростно обрушиться на своих врагов, заставляя рабов и вольноотпущенников доносить на своих невинных хозяев, посылая мужчин и женщин на эшафот, при этом кладя в карман взятки за освобождение виновных.[418]
Тот факт, что Мессалину видели действующей совместно с вольноотпущенником, был еще одним важным штрихом к обвинению против нее и ее мужа. Мир, в котором жена императора водит дружбу с иностранцем, бывшим рабом, и кувыркается с хороводом любовников, включая актеров и других членов более низкого социального уровня, полностью переворачивал традиционное римское представление о норме.[419] Словом, жена Клавдия была в глазах его критиков олицетворением всего чудовищного в его режиме.
