Они громко посмеялись. Что-то молодое, как шалость, соединило их в болтовне, и они впервые ощутили себя ровесниками — стали говорить друг другу, где кто учился, вспомнили чехарду на переменах, и как состязались поясными металлическими пряжками (кто выбьет глубже насечку на ребре пряжки), и как мерились силой (кто из двух, поставив локти на стол и взявшись накрест пальцами, пригнёт руку соперника к столу), и Кирилл вдруг выпалил:
— А ну, давайте потягаемся!
Он присел на кровать против Дибича.
Неудобно нагнувшись, они сжали друг другу пясти и упёрлись локтями в матрас. Дибич упрямо противился, побагровел от натуги, но постепенно рука его клонилась, и потом он сразу уронил её на постель.
— Я говорю — рано выписываться, — весело сказал Кирилл и обернулся к больным: — Кто хочет помериться?
— В лазарет за лёгкими лаврами? — усмехнулся штабист.
— Не знаю, за лёгкими ли. Вот вы, пожалуй, пересилите, — сказал Кирилл архангелогородцу.
Помор ответил не сразу, будто подбирая в уме слова.
— Против двоих давайте, что ли, — буркнул он смущённо.
— Товарищ Дибич, покажем ему!
Вдвоём они сложили вместе правые руки — Кирилл и Дибич — и поставили локти на тумбочку перед койкой помора. Тот занял место напротив, захватил обе кисти противников в свою вместительную тёплую длань и, как железным воротом, шутя припечатал их к тумбочке.
Кирилл увидел на распахнутой его груди татуированное сердце, пронзённое стрелой.
— Матрос? — коротко спросил он. — Как фамилия?
Помор качнул головой:
— Страшнов по фамилии.
— Матушки мои, а?! — отступил Извеков.
Он опять сел у кровати Дибича, изучая его озорным, необъяснимо довольным глазом.
— Что же не спросите, в какой я хочу строй идти, — сказал Дибич.
— А что спрашивать? Я по лицу вижу.
Дибич улыбнулся.
— Быстрый вы.
— Решили?
— Решил.
— Хорошо. Как выйдете отсюда — прямо ко мне. Я дам рекомендацию. Сейчас новые части сколачивать будем. Поработаете на формировании.
— Я думаю, может, сперва на побывку к матери? На коротенькую.
— А… Что же, как хотите, — сказал Кирилл.
— Вы устроите меня на пароход?
— Как хотите, — повторил Извеков.
Впервые за эту встречу они оба примолкли.
— Газеты вам дают? — спросил Кирилл.
— Да. Что там на фронтах?
— Ну, вы же читаете. Уфа наша. За Урал переваливать будем.
— А на юге?
— На юге хуже.
— Деникин, видно, в решительную перешёл?
Извеков оглянулся на соседнюю койку. Штабист смотрел на него внимательно.
— Решать будем мы, большевики, — сказал Кирилл громче и подождал, будет ли ответ.
Но стало как будто только тише.
— Почему я так говорю? Народ с нами, вот почему. Согласны?
— Я то же думаю, — сказал Дибич.
— Безусловно. Заметили вы одну вещь? Народ чувствует, что в самом главном мы делаем как раз то, что отвечает его желаниям. Это не просто совпадение. Наши цели идут в ногу с историческими интересами России. Как раз в решающие моменты народной жизни они сливаются. Смотрите: народ требовал выхода из войны, он сбросил помещиков, сейчас он будет гнать в три шеи интервентов — мы на каждом его шагу с ним. Разве не так?
Кирилл не упускал из виду соседа Дибича. Во взгляде штабиста он угадывал тот метко нацеленный прищур, с которым следят за агитатором всё на свете отрицающие слушатели. И Кирилл вдруг почувствовал прилив давно неиспытанной услады, что он опять агитатор, каким бывал много и подолгу, и под своим именем, и под именем Ломова, на фронте, и всюду, куда его посылали. Он говорил, довольный, что слово его не вызывает в Дибиче протеста, но ещё приятнее ему было, что оно явно претит другому слушателю. На фронте это называлось: насыпать соли на хвост.
Наконец он прямо обратился к штабисту:
— А вы, я вижу, скептически относитесь к тому, что я говорю?
— Извините, товарищ, но здесь всё-таки лазарет… И у меня печень.
— Ах, да. Тяжёлая болезнь… Ну, значит, как, товарищ Дибич? — спросил Извеков, поднявшись. — На побывку домой, или как?
— Приду к вам после лазарета.
— Буду ждать. Да смотрите, не переусердствуйте…
Кирилл согнул в локте руку и показал на стул.
— И не оглядывайтесь. Окаменеете, как жена Лота, — опять засмеялся он.
Уходя, на одну секунду он остановился перед Страшновым.
— Извиняюсь, а кем вы будете? — захотел узнать помор.
— А я буду секретарь Совета, Извеков.
— У-У, — сказал помор, — слыхал про вас. Ну, правильно.
— Правильно? — улыбнулся Кирилл.
— Правильно, — тоже с улыбкою повторил Страшнов и медленно дал Извекову тяжёлую руку.
Больше они ничем не обмолвились, а только ещё секунду посмотрели друг на друга, улыбаясь, и Кирилл ушёл.
Он двигался свободно, несмотря на зной, с ощущением какой-то проделанной гимнастики, и само собою, без рассуждений, пришло желание повидаться с Рагозиным.
Петра Петровича он застал в его приплюснутой комнатёнке, у распахнутого окошка, за самоваром. Было душно, роились мухи, проносившаяся вдалеке тучными взвихреньями пыль мутила жаркий склон неба.
— Сижу, обливаюсь потом, и так, знаешь, подмывает двинуть на песочек — сил нет устоять.
— Купаться? Да ты что? Ясновидцем стал? Мысли-то мои читаешь, — сказал Кирилл.
