Мальчики понеслись ему навстречу, но, не добежав, растерянно стали и обернулись к Дорогомилову, который торопился за ними.
— Ну, здорово, вы, ходатаи по делам, — засмеялся Рагозин, сразу узнав Павлика и Витю. — Тащите скорее своего подзащитного!
Они и правда кинулись назад, схватили с обеих сторон Арсения Романовича за руки, и он пробежал с ними несколько шагов и остановился, почти такой же, как они, растерянный.
Сняв шляпу, он поправил или, пожалуй, старательнее запутал свои космы и стал одергиваться, явно стесняясь, что рубаха на нём заправлена в брюки и брюки кое-как держатся на стареньких подтяжках.
— Не грех ведь нам и облобызаться, — сказал сияющий Рагозин, — здравствуйте, дружище.
Они поцеловались. Мальчики подпрыгнули от восторга (они впервые видели, чтобы Дорогомилов целовался) и наперегонки сунули Петру Петровичу свои перепачканные руки.
— Вы, пожалуйста, Пётр Петрович, пожалуйста, извините моих сорванцов, — заговорил счастливый, но ужасно как засмущавшийся после объятий Дорогомилов. — И не подумайте, прошу вас, что это как-нибудь я… То есть совсем не я их надоумил, ну, чтобы они пошли к вам… с этим выдуманным делом… Они сами, все как есть сами…
— Да Пётр Петрович же знает, что это мы сами придумали, вот я и Витя…
— Погодите вы! Я хочу объяснить.
— Ничего не надо объяснять, ничего! — успокаивающе и с упрёком перебил Рагозин. — Мне все известно, все! Неизвестно только, почему вы от меня прячетесь, а? Я-то ведь черт знает как все время занят. А вы…
— Именно, именно! — завосклицал Дорогомилов. — Потому мне и стыдно, ей-богу, как это все…
— Бросьте! Как вы здесь очутились, на косе?
— Мы с удочками, удить приехали, — за всех отозвался Павлик и махнул рукой назад, — вон там наша лодка. Поставили девять удочек ещё в обед, и ни разу не клюнуло. Клёва нет никакого, хоть лопни!
— А у вас закидные? — спросил Витя.
— На живца, да? — спросил Павлик.
— Верно ведь, на червя сейчас не берет? — спросил Витя.
Так они в кучу сыпали вопросы, не давая говорить взрослым и сами недосказывая всего, что хотелось, пока не подошли к костру и Рагозин не сказал им:
— Ну, знакомьтесь, как полагается: докладывайте, кого как зовут, кого как величают.
И мальчики назвали себя по-школьному вежливо: Витя Шубников, Павел Парабукин.
Кирилл даже вздёрнул голову от этого, словно нарочно подстроенного, сочетания фамилий. Он поздоровался с мальчиками без следа своей уверенной скорой манеры. Витино лицо поразило его — так много неуловимо памятного заключалось в милой связи детских черт.
— Твою маму зовут Елизаветой Меркурьевной?
— Да, — смущённо ответил Витя. — Вы разве знаете?
— Ты… один у неё? — спросил Кирилл, после маленького замешательства.
— Один… Вот дядя Матвей живёт вместе с нами.
Старик кивнул:
— Мешкова внучонок…
Рагозин пристально наблюдал за Кириллом, но того как будто всецело занимали дети.
— Вы давно дружите? — обратился он к Павлику, разглядывая его почти так же настойчиво, как только что изучал Витю.
— Мы все время дружим, — смело ответил Павлик и обернулся на Дорогомилова: — Правда, Арсений Романыч?
Говоря с мальчиками, Кирилл, против воли, непрерывно слышал присутствие Дорогомилова, и ему мешало чувство, что этот неожиданный пришелец ждёт его взгляда и тоже непрерывно и как-то особенно ощущает его присутствие. Как ни изумила его встреча с сыном Лизы и одновременно с братом Аночки, он будто умышленно затягивал с ними разговор, чтобы овладеть собой и спокойно ответить на ожидающий взгляд Арсения Романовича. Он смутно знал этого человека, но с очень ранних лет таил к нему бессознательную неприязнь, которая позже, когда стала известна история гибели отца, превратилась в затаённую вражду. Кириллу в детстве нравились уличные мальчишки, дразнившие Дорогомилова Лохматым, и про себя он называл его не иначе.
— А это Дорогомилов, будьте знакомы, — приподнято сказал Рагозин.
И Кирилл произнёс по слогам с холодной отчётливостью — Из-ве-ков! — и в упор уставил глаза на Лохматого, и увидел на его старом смятенном лице бумажную бледность. Тогда он тотчас решительно ответил на свой бередивший чувство скрытый вопрос: да, виноват! И ему захотелось во всеуслышанье грубо спросить: скажите, где утонул мой отец? Или уж ещё злее: где вы утопили моего отца?
Но едва он ощутил трепещущее и в то же время обрадованное рукопожатие Арсения Романовича, совсем другой вопрос явился его мысли и отрезвил его. Не испытывает ли — подумал он — не испытывает ли тот, кто спасся из беды, всегда какую-то свою вину перед тем, кто от этой беды погиб? Может ли он быть спокоен, даже если сделал все, чтобы спасти погибшего?
— Знаешь, Кирилл, — все ещё возбуждённо сказал Рагозин, — я ведь в десятом году уцелел благодаря Арсению Романовичу.
— Ах, что вы, ах, что! — взмахнул шляпой и весь заколыхался Дорогомилов, протестующе и потрясённо. — Совсем не то, совсем! И не надо, что вы!
Бледность его прошла, заменившись неровными старческими румянцами, и он вдруг перешёл на растроганный и слегка торжественный тон:
