— Раньше говорилось — работать на ниве. Черта с два, доберёшься до нивы! Латай рукавом ворот, воротом рукав. Отмахивайся да отстреливайся. Не там — так здесь.
Кирилл вдруг усмехнулся.
— А ты приехал на рыбалку и хочешь, чтобы за тебя кто другой комаров гонял! Нет, ты и наживку наживляй, и от гнуса отбивайся. Матвей-то прав.
Он ненадолго примолк, потом досказал:
— Тебе что же жаловаться? Никто тебя с твоей нивы не гонит…
— Верно. Сиди, считай керенки да подмахивай бумажки.
— Упразднил бы керенки-то.
— Вон Колчак упразднил…
— Ну, видно, у него не все без мозга!
— Ан, видно, без мозга! Офицеры его бунт подняли — карманы-то керенками набиты. Не хочется нищать. У наших мужиков на деревне этого добра тоже не мало… Что ты понимаешь в керенках?!
— Ну, раз ты понимаешь, значит, правильно посажен. Сиди.
Рагозин поднялся. Было так темно, что даже его высокого белого тела Кирилл не мог разглядеть. Оно стало угадываться, когда Рагозин взгромоздился с ногами на окно: чуть-чуть начинал брезжить вялый рассвет.
— Ты полагаешь, я буду муслякать деньги да ждать, пока белые покажутся на Соколовой горе?
— Нет, — ответил Кирилл спокойно, — если белые дойдут до Соколовой, от тебя в городе и следа не останется.
— Пущусь наутёк, да?
— Тебя первого заставят эвакуироваться.
— Спасибо. Ты мне удружил, ты меня и выручай, коли так: эвакуируй со мной мои сейфы.
Кирилл быстро привстал и, скрестив по-мусульмански ноги, выпалил:
— Я больше трех лет был военным работником. Привык к армии, и думаю — так уместнее. А меня держат за чернилами да промокашками.
— И что же?
— То, что я не хуже тебя. А подчиняюсь.
— А я не подчиняюсь?
— Ну и подчиняйся!
Кирилл отвалился на подушку, взял её в обхват и задышал ровно и громко, то ли притворяясь, что засыпает, то ли действительно засыпая от усталости.
На другой день он работал как никогда скверно. Все было не по нем. Зудящий жар полыхал по груди и спине, — Кирилл подумал, что с непривычки обжёг себя на Волге солнцем. С грехом пополам он дотянул до обеда летучие совещания, телефонные разговоры, перечитыванье и перечеркиванье бумаг. Потом велел позвонить в гараж и поехал домой.
У Веры Никандровны он застал Аночку, которая тотчас собралась уйти.
Что-то очень нежное показалось Кириллу в её смущении, какое он уже не раз видел.
— Нет, нет, — возразила Вера Никандровна, — не уходи. Во-первых, в нашем деле полезна мужская голова, во-вторых, будешь с нами обедать.
Мужская голова, впрочем, не столько обнадёживала её пользой, сколько беспокоила.
— Ночевал на песках?
Кирилл не торопился с ответом.
— Нет, вернулись поздно вечером. Но не было машины, я заночевал у Рагозина.
— Не унести было улов на плечах?
— Ага! — поддакнул он довольно. — Знаешь, я вытащил этакую вот щучину!
Он так развёл руками, что Аночка посторонилась.
— Её везут? — спросила она внушительно.
— На подводе. И позади тележка для хвоста — знаете, как возят бревна.
Вера Никандровна улыбнулась только из деликатности. Раз он ухватился за шутку, значит, был рад, что его не спрашивают о серьёзном, и значит, недаром в городе шептались об экстренном ночном собрании. Аночка как будто догадалась помочь ей:
— Говорят — неприятные новости, да?
— Ничего чрезвычайного, — сказал он быстро. — А у вас что за совещание?
— Аночка с жалобой на брата. И я не могу ничего присоветовать. Расскажи, Аночка, Кириллу.
— Мало у вас, право, дел, кроме моего Павлика! — опять смутилась Аночка.
Но он настоял, чтобы она говорила, — он предпочитал расспрашивать, чем отвечать на расспросы.
Оказалось, Павлик совсем отбился от дома после смерти матери — пропадает на улице, на берегу, завёл дружбу с беспризорными мальчишками. Даже ночует неизвестно где…
— Я видел его на песках, с Дорогомиловым, — сказал Кирилл, испытующе взглянув на мать. — Надеюсь, эта дружба не во вред?
— Арсений Романович сам жалуется на перемену в Павлике. Мальчишка даже книги перестал у него клянчить.
— Чего захотели! Каникулы! Я бы тоже пропадал на Волге. Счастливое время, — вздохнул от зависти Кирилл.
— В том-то и дело, что каникулы: никакого влияния школы, — произнесла Вера Никандровна строго, точно на учительском совете.
— Что ты на меня смотришь? — с улыбкой сказал Кирилл. — Ты педагог, тебе лучше знать.
— С мальчиком, правда, очень трудно, — заметила мать.
— А со мной было легко? — живо спросил он и обернулся к Аночке. — Вы ведь не хотите из него сделать паиньку?
— Я не хочу, чтобы он стал беспризорником. А к этому идёт. У меня мало времени для него, и я недостаточный авторитет. На днях он заявил, что убежит на фронт. Что я могу сделать?
Кирилл засмеялся:
— И я с ним!
Вера Никандровна следила за сыном пристальнее, чем этого требовал разговор: несомненно, он что-то умалчивал важное!
— Затвердил какую-то глупую фразу: «Жизни не знаешь!» — сказала Аночка, улыбнувшись.
— Конечно, не знаете! — продолжал смеяться Кирилл. — Ко мне в Совет, что ни день, приводят таких героев. Убежит, непременно убежит воевать!
— Отца тоже не слушает. Отец хотел его устроить в утильотдел — рвать книжки…
— Как рвать книжки? — удивился Кирилл.
