— Ну, вот именно. Повёл Павлика в пакгауз, где рвут макулатуру. Павлик прибежал ко мне, чуть не в слезах, говорит: «Вот она, твоя революция! Жизни не знаешь! Поди посмотри, как отец дерёт книги!»
— Книги? — повторил Извеков уже совсем серьёзно. — Мне это неизвестно. Надо заняться. Что это такое?
Он отошёл к своей полке. Она все ещё была пустой — два-три десятка брошюр и газеты стопкой лежали в углу, и поверх них — картонки с названиями разделов. Он перебрал всю эту разрисованную рондо «Экономику», «Беллетристику» и спросил:
— А это что же, ваш отец определяет — что макулатура, что нет?
— Там есть какие-то люди для этого. Отец занят чем-то другим… то есть хозяйственным чем-то. И вообще… что же, отец? Он болен… вы же знаете, русской болезнью.
— Не понимаю, почему это зовётся русской болезнью, — ухмыльнулся Кирилл. — Пьют не одни русские. Пьют и англичане. Однако английская болезнь — это рахит, а не алкоголизм.
Ему тут же стало стыдно этого, вероятно вычитанного каламбура, но Аночка расхохоталась тем хохотом, какой нападает на молоденьких девушек, например, в последних школьных классах, когда хохочут без особой причины, единственно потому, что молодое ликование жизни требует смеха.
Кирилл прикрыл рукой рот, — всё-таки вырвалось что-то весёлое, хотя и неловко, и было изумительно слушать плещущий на переходах разлив Аночкиного смеха. Вера Никандровна нашла момент подходящим, чтобы заняться обедом, и оставила Кирилла и Аночку вдвоём.
Он подождал, пока Аночка успокоится. Но они оба молчали слишком долго, и, чтобы побороть волнующую растерянность, которая внезапно явилась, когда он увидел себя наедине с этой казавшейся ему необычной девушкой, Кирилл спросил умышленно по-деловому:
— Что же делать с вашим братом?
— Если бы отец как следует зарабатывал, дом больше привлекал бы Павлика… не знаю, какими-нибудь занятиями, может быть, просто достатком…
— Я попробую сделать что-нибудь для вашего отца, — сказал Кирилл.
Она отбежала к окну и минуту не в состоянии была ничего выговорить, заслонив голову обёрнутой назад ладонью, будто мешало даже то, что Кирилл видит её затылок.
— Ничего особенного, — хотел выручить её Кирилл.
— Я совсем не то думала!.. Я скоро буду тоже зарабатывать, и тогда…
— Конечно, — сразу поддержал он, — все наладится, как только ваш театр станет на ноги.
— Правда? — мгновенно повернулась она с новым, горящим взором. — Вы поможете?
— Разумеется. Да и Рагозин тоже. Он ведь понимает, что искусство не может самозародиться. Мы с ним пьесу не разыграем.
— Нет, правда? — почти крикнула она.
— Конечно. Мы с ним не актёры.
— Нет, я не то! — смеясь и волнуясь, лепетала Аночка. — Я о том, что вы серьёзно верите в наш театр?
— Ведь вы в него верите? А я смотрю на вас и не могу не верить.
— В театр или в меня? — спросила она с чуть заметным колебанием.
— Я вас тоже спрошу: а вы — в театр или в его людей?
— Это одно и то же, — ответила она, подумав, и тут же, разгадав его мысль, нахмурилась: — Вы не о Цветухине?
Он словно обиделся, что она его уличила, потом сказал твёрдо:
— Мне кажется, он может сделать много полезного, потому что увлечён и хочет работать. Но так же легко может много напутать, потому что — страшный фантазёр.
— Вы считаете, что никогда ни в чём не ошибаетесь? — спросила она раздражённо.
— Нет, не считаю.
— Но хотите никогда не ошибаться?
— Хочу. Это я могу сказать. Хочу, — подтвердил он.
Она прошлась по комнате непринуждённо, но он видел, что она подавляла мешающее ей чувство.
— Я тоже хотела бы. Но знаю, по крайней мере, в деле, которому хочу принадлежать, знаю, что в нём невозможно не ошибаться.
— В искусстве?
— Да.
— Кто вам это внушил? — сказал он, недоумевая.
— Я вижу, как работают старые актёры. Как они ищут, как им кажется, что они нашли, как потом отказываются от найденного, и все начинается сызнова.
— Так во всяком труде, — сказал Кирилл.
Она с грустью покачала головой, словно желая пристыдить его.
— Вы сами не верите в свои слова. Почти всякий труд состоит в повторении усвоенного. Попробуйте повторяться в искусстве. Художник умирает, если повторяется. Мечта его жизни — выразить себя отлично от других и отлично от того, чем он однажды уже был.
— Этому вас учит Цветухин? Я с ним не согласен. Артист должен выразить через себя всех. Одинаково со всеми. Иначе он будет непонятен.
Аночка была очень сосредоточенна. Она размышляла упрямо, как над задачкой. Она даже поднесла к губам палец. Вдруг с торжествующей улыбкой и тихо, как раскрывают чувство, которым дорожат, она сказала:
— Я согласна. И Егор Павлович, наверно, тоже. Но ведь это — цель, быть понятной. А я говорю о том, как ошибаешься по дороге к цели. В работе, в поисках. Никакая цель не мыслима без движения к ней, верно? Вот в движении и ошибаешься.
— Ошибаться не грех. Но стоит ли повторять ошибки других?
Она озорно повернулась на каблуках.
— Не-ет, не-ет! Вы плохо знаете Цветухина!..
