И в третьем магазине не было красок и не было тетрадей. Какие тетради? — сказали тут Рагозину, — откуда они, если сейчас каникулы?
Однако ведь не приснилось же ему, что на выставке детских рисунков по стенам развешана бумага, покрытая красками? До аудитории было рукой подать, и Рагозин вздумал забежать на выставку.
Он застал там своих знакомых — студента, напоминавшего мавра, и гордую барышню. Они о чём-то спорили, но, увидев Рагозина, стали к нему единым фронтом. Он посвятил их в свою беду. Они ответили, что он зря беспокоится, так как все обстоит нормально: тетради и краски распределяются в школах и детских домах, и дети достаточно снабжены.
— Кажется, это недостаточно продумано, — возразил Рагозин. — Как быть с домашними занятиями, с уроками?
— У наших детей понятие «дома» должно отмирать, — сказал студент.
— Уроки — это устарелая педагогика, — сказала барышня.
— Это все вызывает на споры. А мне хотелось бы короче: где я могу купить краски своему сыну?
— Мы не торгуем, — вспыхнула барышня.
— Мы боремся с чувством личной собственности в детях, и мы против того, чтобы детям дома подносились подарки, как барчукам, — сказал студент.
— Знаете, — ответил Рагозин, решительно поворачиваясь к выходу, — вы либо сильно переучились, либо просто — недоучки!
Он мерил улицы своими длинными ногами все быстрее. Ваня уже, наверно, проснулся. Сейчас Рагозин его увидит. Несомненно, болезненная точка в самосознании такого ребёнка, как Ваня, — чувство свободы. Нельзя показать, что отец покушается на эту драгоценность. Нельзя врываться в маленькую жизнь, выспрашивать, допытываться, чем Ваня живёт. Наоборот, надо сначала доверчиво ввести его в жизнь отца, рассказать о своей работе, о своей борьбе и планах будущего мира.
Рагозин внезапно замедлил шаг. Недурное начало! Вот он уже не поехал в Затон, бросил занятия на службе и носится по городу в поисках какой-то чепухи. Что он скажет Ване? Знаешь, дружище, я сегодня махнул рукой на свой общественный долг. Я так тебе рад, что мне, ей-богу, не до работы. Значит, если очень рад, — спросит сын, — можно наплевать на обязанности, правда?
Петра Петровича так смутила эта мысль, словно её действительно высказал Ваня. Но ведь это же исключение, — подумал он. Первый раз за целую жизнь! Упущенное будет наверстано с лихвой. Работа как стояла, так и стоит у Рагозина на первом месте.
Он свернул за угол, решив предупредить на службе, что задержится ещё часок-другой.
У самого крыльца шедший впереди, немного неуклюжий (как показалось) человек вдруг упал. Поднимался он тяжеловато, и Рагозин помог ему.
— Благодарю вас, ничего. Поскользнулся на арбузной корочке. Вон раздавленная корочка.
— Ушиблись?
— Пустяки. Немного, локоть, — сказал прохожий, отряхивая запачканный белый китель.
Он любезно взглянул на Рагозина и отступил.
— Удивительный случай! Я иду именно к вам. Здравствуйте, товарищ Рагозин.
Пётр Петрович узнал Ознобишина.
— По какому делу? Я, извините, занят.
— По личному делу. Много времени не отниму. Если угодно — даже здесь, в сторонке от подъезда.
— По вашему делу?
— Нет, по вашему, — произнёс Ознобишин доверительно.
— По моему?
Они отошли от крыльца и медленно двинулись вдоль палисадника.
— Только, пожалуйста, поскорее.
— В двух словах. Я очень признателен за внимание, с которым вы отнеслись ко мне и устранили недоразумение, весьма для меня щекотливое.
— Вы ведь бывший прокурор?
— Если бы так, — улыбнулся Ознобишин, — вряд ли я сейчас беседовал бы с вами… то есть на улице. Я именно хотел вас поблагодарить, что вы проявили терпение разобраться и снять с меня подозрения насчёт моего прошлого.
— В чем же моё дело?
— Вы прямо тогда не высказали, но я понял, что вам крайне было бы ценно установить участь вашей супруги и, более того, вопрос — родился ли у неё ребёнок и существует ли он.
— Так, так, — сказал Рагозин, приостанавливаясь.
— Я тогда не осмелился предложить вам услугу, но дал себе слово употребить все силы, чтобы быть вам полезным.
— И что же?
— И мне удалось, после кропотливых поисков, напасть на документ, который проливает свет, правда, на трагические обстоятельства, но одновременно даёт в руки шанс некоторого счастливого оборота. Документ теперь доступен, вы можете его получить.
— Где?
— В архиве.
— Что это такое?
— К несчастью, это подтверждение, что супруга ваша скончалась в тюрьме. Указывается и место погребения.
— Да?
— Да. Но, вместе с тем, документом устанавливается, что она скончалась от родов и, таким образом, что у вас… осторожность требует допустить, во всяком случае, был ребёнок.
— Вон что, — сказал Рагозин.
— Так или иначе, но я могу уверенно сказать, что след вашего ребёнка мною найден.
— Да что вы?! И куда же след ведёт?
— Это требует ещё известных усилий, которые я с радостью приложу, если вы окажете мне поддержку.
— Поддержку в чём?
— В дальнейших розысках.
— Но если окажу, вы уж, конечно, наверняка отыщете след?
— Безусловно! — воскликнул Ознобишин почти вдохновенно. — Это для меня прямо-таки дело чести! Я начну с тюремных архивов, с года рождения ребёнка.
