Через день, возвращаясь из Затона, он увидел у самого входа в Совет двух мальчиков. Прислонившись к ограде палисадника, они шелушили подсолнухи. Он сразу узнал Павлика и сразу понял, кто с ним.
— Мы ждали, ждали, а вас нет и нет, — попрекнул Павлик.
— Пойдём ко мне, — сказал Пётр Петрович, заставляя себя двигаться спокойно.
Закрывшись в кабинете, он прошёлся из угла в угол, не зная, как лучше сделать: усадить мальчиков с собою рядом или заставить их стоять, а самому сесть, или — пусть они сядут, а он будет ходить. «Не важно, чёрт возьми», — подумал он, продолжая расхаживать, и вдруг поймал себя на том, что ему трудно взглянуть на мальчика, которого привёл Павлик. Тогда он сразу остановился перед ними и попробовал приветливо усмехнуться. Павлик небрежно посматривал по сторонам. Другой мальчик сохранял невозмутимость. Взъерошенная русая голова его была большелоба, уголки бровей у висков сильно подняты, карие глаза круглы и чуть выпячены. Худой, длинноногий, с большими руками, он держал локти оттопыренными от пояса, точно наготове к отпору.
— Так это я… твои рисунки видел? — спросил Рагозин, чувствуя, что говорит не так, как хотел бы.
— Не знаю.
Голос мальчика звучал грубовато-уверенно.
— Этакие, знаешь… Лошадь ещё такая красная.
— Да ну, конечно, твоя лошадь, — сказал Павлик. — Чего боишься? Петру Петровичу нравится.
— И не думал бояться.
— Я не кусаюсь, — будто заискивая, проговорил Рагозин. — Мне, правда, понравилось. Ярко так, видишь ли… И все такое… Тебя как зовут?
— Иван.
— Иван Рагозин, верно? А годов? Десятый скоро, да?
— Может, и больше.
— Больше, — согласился Павлик. — Мне скоро одиннадцатый, а он сильней меня.
— Ну? — будто с облегчением вздохнул Пётр Петрович. — Покажи-ка.
Он осторожно потрогал пальцами бицепсы мальчика, и пальцы сами собой остановились на сухих, тонких детских мускулах, пока мальчик не высвободился и не шагнул назад.
— Ваня, — сказал Рагозин медленно, — так, так. А отец у тебя есть?
— Думаю, был, — ответил мальчик с насмешливой улыбкой взрослого.
— Я тоже думаю, — неловко отступил Пётр Петрович и опять прошёлся по комнате.
— Мать свою не помнишь? — спросил он на ходу.
— Её, наверно, отец помнит, — будто ещё насмешливее сказал Ваня.
Он стоял боком к Рагозину, подняв голову и шире раздвинув локти. Видно было — он не лез за ответами в карман, потому что привык к расспросам об отце с матерью. Пётр Петрович растерялся от этой жестокости ответа, тут же начал сердиться, что не владеет собой, и поглядел на мальчика с гневом. Но в этот миг резко увидел в профиле Вани в точности повторенный поворот лица Ксаны — с острым вздёрнутым носиком и круглым глазом немного навыкате. Он чуть не выкрикнул то, что все время готово было слететь с языка — сын, сын! — но удержал себя.
— Вы зачем меня звали?
— Познакомиться. Поближе… — сказал Пётр Петрович, оглядывая выгоревшую серую блузу мальчика, завязанный узлом матерчатый поясок, сбитые набок туфли.
— Вы покупаете рисунки? — вдруг с любопытством спросил Ваня.
— Как так?
— Я думал, вы… которые на выставке рисунки хотите купить.
— Ты продаёшь? — уже с улыбкой сказал Рагозин.
— Деньжонки пригодятся.
— На что же пригодятся? Ты ведь в детском доме?
— Когда где… Сейчас везде тепло.
— Ну, а где же ты столуешься?
— Столуешься! — передёрнул плечами Ваня. — Я не нахлебник — столоваться!
— На Волге всегда подкормиться можно, — сказал Павлик с видом берегового бывальца.
— У военморов либо ещё где придётся, — добавил Ваня.
— Тебе, видно, и на Гусёлке пришлось? — неожиданно отчеканил Пётр Петрович.
Ваня нахмурился.
— Что не отвечаешь? Был на Гусёлке?
— Ну и был! Ну и что же?.. Пришили, будто я казённые чувяки на базаре загнал, — и судить! А у меня их шкет один стырил… я только ябедничать не хотел.
— Хорошо. Дело прошлое. А где живёшь сейчас?
Ваня скрестил на груди руки, медленно оглянулся на дверь, будто заскучав от вопросов, затем нехотя выговорил:
— Меня назад в скит берут. И бумаги туда пошли.
— Так, так, — торопливо сказал Пётр Петрович, — очень хорошо… Я тебе хотел предложить, может, поселишься у меня? Я один, нам с тобой не скучно будет. Учиться станешь. Рисовать… понимаешь ли, и все такое.
Ваня молчал. Павлик сожмурился на Рагозина и тоненько свистнул:
— Э-э, а я кое-что знаю!
— Ничего не можешь знать, — едва не прикрикнул Пётр Петрович. — Я о деле говорю!
Он шагнул к Ване, положил ему на плечи широкие, тоже немного растопыренные в локтях руки, сказал мягко:
— Приходи сюда сегодня к вечеру, понял? Или, если хочешь — прямо ко мне домой, донял?
Он растолковал свой адрес, стараясь поймать уклончивый взгляд мальчика. Павлик косился на Ваню подозрительно, словно опасаясь, что тот поддастся соблазну или нарушит какой-то существующий втайне сговор.
— Давай по рукам: вечером ты у меня, — упрямо повторял Пётр Петрович.
— Обдумать надо, — сказал Павлик, как купец, решивший поторговаться.
Рагозин пригрозил в полушутку:
— Я тебе обдумаю!
Но Ваня вдруг смутил его прямым вопросом:
— А зачем хотите жить со мной вместе?
Пётр Петрович не сразу нашёлся и, чтобы скрыть щемящее обидой чувство, грубовато похлопал Ваню по спине:
