— Одно время я увлекался бегами, он тоже. Потом он увлёкся автомобилем, и мы видались только случайно. Он спортсмен.
— Он спортсмен! — вдруг вскрикнул член исполкома и покосился на Извекова точно с сожалением и какой-то неожиданной догадкой.
— Нельзя представить, что Шубников нарочно испортил машину. Все равно что я лошади насыпал бы в овёс стекла.
— Однако ведь испортил? — спросил Извеков.
— Может, он, правда, пожалел «бенца», — будто между прочим предположил Зубинский. — Боялся, поди, что на фронте машина погибнет.
— Понятно, — ещё более нетерпеливо, чем раньше, выговорил военком. — Вы показали, значит, что автомобилю причинена поломка, чтобы его нельзя было применить на фронте.
Зубинский поднял выделанные плечи своего необыкновенного френча.
— Если бы я капельку был в этом уверен, я сам поставил бы Шубникова в ту же минуту к стенке!
— По-моему, ясно, — сказал военком.
Все члены тройки переглянулись, и Кирилл приказал увести Зубинского.
Допрос Шубникова протекал в неуловимо изменившемся настроении суда, внесённом самим обвиняемым. Виктор Семёнович держал себя всполошенно, озирался на конвойного, будто все время ждал какой-то внезапности, перебивал сам себя, не досказывал начатое. Он словно не мог угадать, какой надо взять голос — повыше или пониже. Одно он понимал ясно (и это горело в перетревоженных его глазах), что дело идёт о всей его судьбе, которую вот тут же могут навсегда загасить легко, как спичку. Показывая о своём сословии и прочем, он остановился и спросил в полнейшем недоумении:
— Как такое — судить на дороге? Судят в установлениях, в городе, по форме. А тут и чернильницы нет!
Ему объяснили, что он на военной службе, но он запротестовал:
— Никогда не был! Освобождён по эпилепсии. Эпилептик. Белобилетник. Вот смотрите.
Он вытянул из-за жилетки кипу бумажек, поношенных и свежих, разбросал их по столу, ища и не находя, что нужно. Руки его плохо слушались.
Член исполкома собрал бумажки, отдал их Шубникову, сказал:
— У меня к обвиняемому один вопрос, к делу не имеющий, правда, отношения. Так, ради частного интереса. Поскольку я сам любитель спорта. Скажите, Шубников, это верно хвастал здесь нам Зубинский, что он в Саратове первый спортсмен был по автомобильной езде?
— Врёт! — вскричал Шубников, замахав руками. — Он все врёт! И не садился за руль! Какой он спортсмен! Он и лошадник дутый. Всегда потихоньку вызнавал, на какую лошадь я ставлю. Спросите в Саратове… я говорю, правильный суд может быть только в городе. Там свидетели. Они скажут, кто у нас первый автомобилист!
— А кто? — спросил член исполкома.
— А свидетели покажут кто! Шубников, вот кто!
— Зубинский, значит, не понимает в автомобилях?
— Он в портных понимает! — с презрением вырвалось у Шубникова, но он осёкся, тускло уставился на Извекова и сбавил тон: — Нынче моторы стали каждому доступны. Не мудрено научиться.
Не отводя взора от Извекова, он блаженно ухмыльнулся:
— Бывает, человек не автомобилист, а в моторе разбирается. Может, и Зубинский так же вот… Он для меня загадочный.
— Вы спортом занимались на собственном «бенце»? — спросил член исполкома.
Шубников обернулся на дверь, подумал.
— На разных марках.
— «Бенц», который вы поломали, принадлежал прежде вам?
— Я не ломал. Зачем ломать? И марка по-настоящему не «бенц», а «мерседес-бенц», если вы спортом занимались.
— Отвечайте на вопрос: это ваш «бенц»? — спросил Извеков.
— Не мой, а советский, — опять поднял голос Шубников. — Зубинский, что ли, наговорил? Ну да, был мой. Был мой, ходил, как часы Мозера.
— А потом вы его испортили?
— Я! Все я, я! Без меня было бы у саратовского Совета кладбище, а не гараж. На мне на одном все ремонты, а говорят — я ломаю. Я советскую собственность поддерживаю. Советская собственность живёт короче частной в четыре раза. Это статистика установила, если хотите знать. Я предупреждал товарища комиссара, когда выезжали, что мотор изношенный. Кто износил? Я, что ли? Я нанялся в гараж жизнь советской собственности поддерживать. У меня сердце кровью обливается, когда вижу, как с советской собственностью…
— Остановитесь, — перебил Извеков. — Зубинский показал, что вы вынули прерыватель, чтобы сделать машину негодной для похода.
— Зубинский врёт! Он фанфарон, разве вы не видели? — закричал Шубников, наскоро вытирая ладонью рот. — Он ни черта не понимает в моторе, а говорит, что я там что-то сделал. Врёт!
— Он не понимает в моторе и, стало быть, не мог вынуть прерывателя, — продолжал Извеков. — Значит, он правильно показал на вас. Признаете вы себя виновным?
Шубников огляделся, на один миг застыл, потом начал чаще и чаще обжимать губы рукой, как будто ему мешало говорить слюнотечение. Глаза его потемнели.
— Раз вы сами не отвечаете, зачем вы это сделали, тогда нам остаётся положиться на Зубинского. Он показал, что вы намеревались уберечь свою бывшую собственность и для этого вывели мотор из строя. Ответьте теперь: вы собирались затем дезертировать, да?
