Опять наступила тишина, и ночь как будто ещё больше углубилась.
— Вот уж, правда, на полную безграмотность надо рассчитывать, чтобы вынуть прерыватель, — сказал Шубников.
Кирилл промолчал.
— Напрасно меня подозреваете, я репутацией своей дорожу, — укоризненно говорил Виктор Семёнович. — Это вы просто так, лично против меня настроены, товарищ Извеков. Из личных соображений.
— Что ещё за чушь?! — сказал Кирилл.
— Я тоже думал — чушь, пустяки. Все, мол, давно забыто. А получается не так.
— Что — не так?
— Получается — не можете простить, что Шубников вам тропинку перешёл. А ведь когда было? — травой поросло. Видно, у вас сердце неотходчивое.
— Перестаньте плести.
— Я уже давно успел от того счастья отказаться, за которое мы с вами, по неопытности, тягались. Я ведь ушёл от Елизаветы Меркурьевны, товарищ Извеков. Не за что на мне вымещать сердце. Может, я своим несчастьем с Елизаветой Меркурьевной вас от большого разочарования избавил, — кто знает?
— Довольно! Молчать! — с лютой злобой крикнул Кирилл.
И все время безмолвный доброволец вдруг прогудел хмурым голосом, как спросонок:
— Закуси язык! Ты!
Прошло не меньше получаса, пока на дороге наметилась приближающаяся тень человека, который шёл вымеренным маршевым шагом. На свету все резче проступал очерк френча раструбом от пояса и контур галифе, как два серпа рукоятьями книзу.
Кирилл дал Зубинскому дойти почти до автомобиля и зажёг фары. Зубинский зажмурился, поднял к глазам руку, сказал:
— Свои, свои, товарищ комиссар.
— Ну, что? — спросил Извеков.
— Поезд с эшелоном находится на последнем перегоне, прибудет минут через двадцать. А как с машиной?
— Благодарю вас, — сказал Кирилл. — Снимите ваше оружие.
— Как — снять?
— Дайте сюда оружие, говорят вам!
— Вы смеётесь, товарищ Извеков.
Зубинский шагнул вбок, выходя из полосы света.
Кирилл достал из кармана револьвер.
— Снять маузер!
Зубинский своим изысканным жестом начал медленно отстёгивать громоздкую кобуру. Слышно было, как поскрипывал пояс.
— Может быть, вы всё-таки снизойдёте объяснить мне, что произошло? — спросил он вызывающим, но несколько кокетливым тоном.
Кирилл схватил маузер и вырвал его у Зубинского, едва кобура была отстёгнута.
— Это вы мне объясните, что произошло. Когда я вас спрошу…
Арестованным приказали откатить автомобиль на обочину: машину приходилось бросить на какое-то время в темноте ночи. Затем попарно двинулись большаком — позади Извеков с добровольцем, который, насадив на деревянную кобуру маузер, держал оружие наизготове.
Ещё оставалось далеко до станции, когда их перегнал грохочущий на стрелках поезд, и по числу вагонов Кирилл признал эшелон Дибича. Они застали роту в разгар выгрузки.
Дибич так обрадовался Извекову, словно расстался с ним бог весть когда, а не на рассвете минувшего дня, и — для обоих неожиданно — они обнялись.
— В роте полный порядок. А вы доехали хорошо?
— Обогнали собственную телегу.
— Поломка?
— Небольшая. Хотя натолкнулись на каменную стену. Помните? — с усмешкой сказал Кирилл.
— Каменную стену? — не понимая, переспросил Дибич и вдруг раскрыл глаза: — Зубинский?!
— Да. Я вас прошу, пошлите пару коняжек из обоза — пусть подвезут «бенца» к вокзалу. Сдадим его пока станционной охране, что ли…
Кирилл рассказал о происшествии, добавив, что арестованных необходимо взять с собой до места назначения и там разобрать дело.
— Наши первые потери в личном составе, — сказал Дибич, выслушав рассказ.
— Первые потери нашего противника, — поправил Кирилл.
— Успех разведки, — улыбнулся Дибич, глядя на Извекова с шутливым поощреньем.
— Ошибка разведки, — тоже улыбнулся Кирилл, — к счастью, вовремя исправленная.
— Я вас подвёл, не отговорив брать Зубинского.
— Я поторопился, — строго закончил Извеков. — Буду осмотрительнее. А сейчас давайте действовать: мы должны ещё затемно быть на марше.
Оставалось меньше однодневнего перехода до Хвалынска, когда ранним утром разведка Дибича обнаружила красноармейский разъезд и узнала от него, что близлежащее село Репьёвка захвачено какой-то бандой. Разъезд был выслан маленьким Хвалынским отрядом, пришедшим для подавления мятежа.
Подобные мятежи случались нередко, разжигаемые реакционными партиями, которые опирались на деревенских богатеев и рассчитывали на поддержку контрреволюции крестьянством. Иногда это были разрозненные вспышки, не выходившие за пределы волости или одного села. Иногда мятеж распространялся на уезды или даже целые губернии.
