Кирилл шагнул вперёд и сквозь листву разглядел поодаль костра двух красноармейцев с поджатыми по-татарски ногами. Они играли в «простого дурака», щёлкая картами по шанцевой лопате, служившей вместо стола. Он сразу признал обоих.
Ещё в первый день по выходе из Вольска Кирилл невольно обратил на них внимание, и Дибич рассказал ему об этих разнолетках, друживших крепче ровесников.
Ипат Ипатьев и Никон Карнаухов во время войны служили в одной роте и в одном бою были ранены. Из госпиталя Ипат вышел раньше и опять попал на фронт, а Никон, встретив Октябрь в Москве, решил перед возвращением в деревню скопить деньжонок и занялся торговлей вразнос. Но сколько ни торговал, денег у него не прибавлялось — они дешевели скорее, чем он накидывал цены. Он все же околачивался в городе, и однажды, во время облавы на Сухаревке, его прихватил патруль, в котором был Ипат — красногвардеец. По-приятельски он выручил Никона. Угодив вскоре на фронт против чехов, Ипат был ранен в глаз, явился на лечение в Москву, демобилизовался, и Никон поселил его в своём углу. После этого они не разлучались.
Оба были саратовские, но разных уездов. Деревня Ипата находилась под белыми, в деревне Никона была Советская власть. По приезде в Саратов Ипат узнал, что попасть домой нельзя, и уговорил Никона пойти добровольцем в Красную Армию. Никон уступил неохотно — бродячая жизнь осточертела ему, он тянулся домой. Но Ипат обладал беспокойным духом убеждения, и Никон, всегда возражая, поддавался его предприимчивости.
На марше, возвращаясь не раз к рассказу об Ипате и Никоне и наблюдая их, Кирилл напомнил Дибичу когда-то изумившее толстовское разделение солдат на типы. Они отнесли Никона к типу покорных, а Ипата к типу начальствующих. Но к старым чертам русских солдат и в Никоне и в Ипате с очевидностью прибавились новые. Никон был расчётливым мечтателем и покорялся обстоятельствам, чтобы вернее уберечь свою мечту и выйти к ней, при случае, наверняка. Ипат был типом начальствующего с явными особенностями времени — типом начальствующего революционного солдата, именно красногвардейцем, взявшим за воинский образец бойцов-рабочих. Пройдя Карпаты, отступив до Орши, приняв участие в изгнании немцев из Украины и в преследовании мятежных чехословаков, он относился к войне с притязанием понимать её до самого корня и немного сердито, как к препятствию, которое, хочешь не хочешь, надо взять.
Глядя сквозь листву на картёжную дуэль, Кирилл припомнил рассказ Дибича о первой встрече с Ипатом во Ртищеве и попутный разговор о Пастухове.
— Он тоже Хвалынский, — сказал о Пастухове Дибич.
— Но в Хвалынск он не захотел, — заметил Кирилл. — Ипат-то его раскусил. Вы знаете, что Пастухов удрал из Саратова к белым?
— Я знаю, что он уехал…
Дибич не договорил, потом с какой-то виноватой тоской вздохнул:
— Жена у него красавица! Вот вернусь домой — найду себе Асю…
Он застенчиво покосился на Извекова, своротил коня с дороги и ускакал назад — подогнать отстающий от колонны обоз.
Между тем, с лихим вывертом рук хлопая картами по лопате, игроки продолжали переговариваться:
— Был он, брат, такой богатей, — докладывал Ипат, раздвигая зажатый в щепоть карточный веер, — такой богатей, что вымочит в пиве веник, да в бане и парится. Да-а…
— А кралей короля не крой.
— Это я хлопа покрыл… А под светлое воскресенье один раз… так велел мочить веник в роме. Пил когда ром? Нет? Это, брат, тройной шпирт. Сто семьдесят градусов… Так вот. Послал купить рома в ренсковой погреб. Доставь, говорит, прямо на полок… И зажги, чтобы горел. Ром-то. И мочи. Веник-то… Вот ты опять же и выходишь дурак! Со вчерашним седьмой раз.
— Вчерашнее считать, так ты тоже не шибко умный, — сказал Никон, бросая карты и отваливаясь на локоть.
— Я беру чистый баланц. Семь раз. Соображения у тебя не прыткая. Недаром в Москве проторговался.
— А у тебя какая особенная соображения?
Ипат выпрямил ноги, лёг на спину и сказал, взбросив глаза к небу:
— У меня есть всего два соображения. Как бы поохотиться, это первая. А вторая — как бы устроить правильную жизнь.
— Ты устроишь!
— Мы устроим.
— Это как же?
— Это вот как. Что не делится — то чтобы было общее. Скажем — лошадь не делится, тогда чтобы она и твоя, и моя, и ещё чья. Чтобы кажный запахал, забороновал. Это есть соображение.
— У тебя лошадь есть?
— Нет.
— Вот и видно, — оскорблённо сказал Никон и тоже повалился на спину. Подумав, он спросил: — А что делится?
— Что делится, то поровну.
Никон опять примолк.
— Я в городе повидал, — обратился он словно бы к новой мысли, — понимаю, откуда она идёт. Перекроить да перерезать. Перекройщики.
— А почему тебя жить оставили? — совсем неожиданно и свирепо спросил Ипат.
— Остерегался. Кабы не остерёгся, ту же минуту бы — хлоп, и готово! Город мужикам салазки загинает.
— А что ты без города?
— А он без меня?
— Железо на лемеха надо? Сейчас кузнец — в город. Зубья на борону. В город. Обводья на колёса. Опять же в город.
— Это причина торговая. А ручкой вертеть кто будет? Вот она, главная вещь! — хитро сказал Никон.
