Четверо красноармейцев во главе с Ипатом внесли в избу разобранные узлы арестованных. Ипат выложил на стол документы, деньги, часы воронёной стали и серебряные, с ключиком на шнурке, потом взял у Никона жестяную банку, которую тот держал с благоговейным почтением, и так же благоговейно поставил её на особом расстоянии от других вещей.
— Оружия при обыске не обнаружено, а вот издесь имеется капитальная сила, — доложил он, постукав ногтем по жестянке, и значительно оборотился к красноармейцам.
Кирилл хотел придвинуть банку к себе, но рука его остановилась на ней, и он вопросительно поднял глаза на Ипата. Ипат выпятил нижнюю губу, важно вскидывая голову: мол, смотри сам, я говорю — не шутка!
Это была обыкновенная круглая банка с осетром на крышке, опоясанным надписью: «Астраханская малосольная». Однако вес жестянки оказался непомерно большим. Кирилл с одного края приподнял крышку и сразу опять закрыл.
— У кого обнаружено? — спросил он.
— В самом этом нутре, — возбуждённо сказал Никон, показывая распоротую подушку, — промежду самого пера.
— Это которого вы ещё не опрашивали, — разъяснил Ипат.
Кирилл повёл головой на Полотенцева.
— Ты, Ипат, его привёл, я с тебя за него и спрошу. Лично тебе приказываю: стой начеку и береги как зеницу ока.
— Я свою зеницу берегу вдвойне: она у меня одна…
Как только Полотенцева увели и оставшийся в избе Никон, с помощью другого красноармейца, взялся раскладывать на полу пожитки арестованных, Дибич шутливо мигнул на жестянку.
— Адская машина?
Кирилл подозвал красноармейцев. Все обступили его. Он открыл крышку, зажал ладонью банку и опрокинул.
На ладонь, покрыв всю её, увесисто высыпалась горка золотых, и верхние монеты маслено сползли на стол, как зачерпнутое сухое зерно с лопаты. Он тихо вытянул из-под золота руку. Чуть звонкий шелест металла мягко держался в воздухе, пока горка, оседая, будто растекалась по столу.
— Мамынька, родимая! Тыш-ша! — ошалело дохнул Никон.
— Приданое! — протянул другой красноармеец.
— Меркурий, вот он где, Меркурий, — бормотал Дибич.
Никто не отводил вдруг выросших очей от золота, только Кирилл рассеянно смотрел на всех по очереди. Он отошёл затем к окну, постоял, вернулся к столу. Вскользь, улыбнувшись, он сказал Дибичу:
— Вы не угадаете, о чём я сейчас вспоминаю. Это многое мне объясняет, очень многое…
И он дотронулся пальцами до золотых, и они с тонким звуком ещё шире распространились на столе.
— Мамынька! — безголосо, одними губами повторял Никон.
Третий арестованный, когда его привели, показался совсем убитым. Весь его стан как бы тонул в костюме, который его облачал, хотя было видно, что одежда не с чужого плеча, и владелец прежде хорошо знал, что шил. Давно не стриженные волосы и борода спутались, увеличивая смятенность убогого, словно просящего лица. Но в глазах, под растрёпанными крылами бровей, светился до странности тихий восторг, будто человек этот заслуженно торжествовал достигнутую справедливость, в которой не сомневался.
Глядя особенным этим взором на Извекова и вовсе не замечая золота, он сел на краешек скамьи.
— Мешков, Меркурий Авдеевич?
— Да.
— Вы давно из Саратова?
— Третью неделю.
— Погостить в эти места или на постоянное жительство?
— Полагал навсегда.
— Почему же оставили родной город?
— По своему желанию удалиться в обитель. Но прибыл, и не мог быть устроен. Келья, которую мне обещали в скиту, оказалась занятой, и я пока стоял на городской квартире.
— И, видно, не понравилась квартира?
— То есть, зачем я опять в дорогу тронулся? От беспокойства. Беспокойные вести пришли, что к Хвалынску фронт приближается. Я искал уединения старческим дням своим и забоялся, что мечтание моё нарушится.
— Кто же ваши мечтания должен оградить в Заволжье? Казаки?
— Почему казаки? — спросил Меркурий Авдеевич странным голосом, как будто сделавшим реверанс. — И в помыслах не было.
— Да ведь за Волгой-то казаки?
— Так далеко я не собирался. Меня Малым Иргизом прельщали — будто бы туда война не дойдёт, места спокойные. Хотя мне не очень по душе.
— Что ж так?
— Там люди больше старой веры. Квартирохозяин мой тоже кулугур. Вот и приходится раскаиваться, что дал себя смутить: это он меня уговорил идти.
Кирилл качнул головой, показывая на золото:
— Ваше собственное?
— Да, — сказал Меркурий Авдеевич, не только по-прежнему не глядя на деньги, а ещё больше отвернувшись и, однако, нисколько не сомневаясь, что спрашивают именно о золоте.
— Укрытое вами от Советской власти, да?
— Укрытое может быть то, что ищут. У меня никто не искал. Так что не укрытое, а сбережённое.
— Для спасения души?
— Я думал в дар принести обители.
Красноармеец, все время хмуро следивший за Меркурием Авдеевичем, неожиданно сказал:
— Что же раздумал? Кабы принёс, небось келья-то для тебя сразу бы нашлась.
Мешков смиренно оставил эти слова без внимания.
— Мы должны будем передать вас для следствия, — сказал Извеков.
— Воля ваша.
— А золото сейчас пересчитаем, составим акт, вы подпишете.
— И это в вашей воле, — бесстрастно сказал Мешков.
