Ко дню прихода Аночки с Верой Никандровной он стал очень слаб. Но появление их лихорадочно возбудило его, он сделался говорлив, суетливость вернулась к нему, поневоле выражаясь только в лице и руках. Он смотрел все время на Аночку, лишь украдчиво покашиваясь на другую гостью, но Вера Никандровна физически ощущала, как он ждал, чтобы она заговорила. У неё не находилось слов — её поразил вид старика с горящим розовым лицом в ореоле сивых волос.
Аночка простодушно спросила — что, наверно, ему скучно в одиночестве? Он возразил торопливо, насколько позволяло короткое дыхание:
— Я никогда не бываю один. Меня тянут в разные стороны мои мальчуганы.
Отдышавшись, он сказал помедленнее:
— Одиночество ужасно, когда ты никому не нужен, и стоишь на улице, и тебя все обходят… Оно прекрасно, если у тебя есть угол, и ты иногда закроешься дверью — отдохнуть от тех, кому ты нужен.
— Поправитесь, — сказала Аночка, — тогда можете запираться на все замки и отдыхать от нас, а сейчас надо сделать, чтобы за вами был уход.
— О, я доволен! Ваш Павлик топит печь. Ваня Рагозин моет посуду. Они стараются.
— Мальчишки ничего не понимают. Нужна сиделка. Мы устроим, Вера Никандровна, правда?
Дорогомилов перепуганно взглянул на Извекову.
— Что вы! Я уже очень бодро чувствую себя. У меня служба!
— Служба не уйдёт, — немного повелительно заметила Аночка.
Он улыбнулся воспалёнными глазами, по-стариковски игриво и будто извиняясь:
— Я ещё пойду на войну.
— Как Павлик! — засмеялась Аночка.
— И потом займусь чем-нибудь поэтичным.
— Вот это чудесно! Чем, например?
— Стану рыболовом.
— Так это же времяпрепровождение, а не занятие, — засмеялась Аночка.
— Нет, почему же? Можно и зарабатывать… рыбной ловлей.
— Тогда вы будете рыбаком, а не рыболовом.
— Рыбак хорошо. Рыболов поэтичнее.
Он начинал уставать, щеки его бледнели, глаза делались печальнее.
— Вы как думаете, букинисты не будут упразднены… со временем? — неожиданно спросил он.
— Это — которые продают на базаре книги?
— Старые книги.
— Вы хотите продавать книги? Лучше быть библиотекарем.
— Букинист лучше. Он, если любит какую книгу, отдаст только тому, кто любит ещё больше, чем он… Библиотекарь… хорошо. Но должен угодить на всякий вкус.
— Сделайтесь, сделайтесь букинистом, пожалуйста! — вся загораясь, воскликнула Аночка. — Я буду ходить к вам рыться в книгах!
— Приходите с Павликом. Беречь… мальчикам, которые любят…
Ему становилось все труднее говорить, он как будто начинал бредить.
Явился Витя, сел в стороне, требовательно поглядывая на женщин. Они поднялись.
Вера Никандровна, быстро пожимая руку Арсения Романовича и наклоняясь над ним, проговорила единственную фразу, какая могла выразить её убеждённость, что он не встанет.
— Как встанете, прошу вас к нам с Кириллом, очень прошу!
— Пришли!.. Хорошо, — слабым голосом отозвался Дорогомилов и, сморщившись, туго сжал дрожащие веки.
Он умер спустя недолго после этого визита, ночью, один в своей нелепой квартире. Ваня Рагозин утром застал его холодным. Ваня не боялся мёртвых — на своём маленьком пути он видел их нередко. К тому же Дорогомилов казался по-старому добродушным. Он только держал правую руку сложенной в кулак, будто кому-то грозил или, может быть, с кем-то здоровался. Ваня побыл около него минуту, потом сорвался с места и побежал сказать отцу о происшедшем.
Странно, но похороны этого одинокого человека собрали довольно большую толпу провожающих. Тут была молодёжь самых разных возрастов, от мальчиков до юношей в солдатских шинелях или в полинялых студенческих фуражках. Большинство помнили друг друга по детским похождениям. Но за гробом шло много взрослых, не знавших друг друга, соединившихся на этот час в кольцо что-то одинаково понимающих людей. Конечно, были здесь и родные дорогомиловских любимцев, среди них — Лиза, Парабукин, Аночка. Был Рагозин, шедший одним из первых за дрогами. Он и помог устройству похорон, столь хлопотному в эти дни.
Обычные в былой провинции расспросы встречных — кого хоронят? — стали в суровое это время редки. Смертей было много, похороны — одинаковы, по одному «разряду» и разнились только тем, что одни гробы были некрашены, другие красились в красный цвет.
Но всё-таки обилие провожающих останавливало любопытных, и вопрошавшие не могли взять в толк, почему совсем непрославленный покойник собрал за собой столько народа.
— Учитель, что ли?
— Да нет, не учитель. По счётной части.
— Чего же за ним ребятишки идут?
Иная городская тётушка, однако, сразу догадывалась, кто умер:
— Дорогомилов? Да это не Лохматый ли?
— Он самый.
— Сумасшедшего хоронят.
— А-а! Тоже отжил, голубчик, своё…
Находилось, таким образом, основательное объяснение — почему идёт столько людей, ибо сумасшедший всегда представлял как-никак больше интереса, чем человек обыкновенный.
