— Тоже выдумал! Кто это на могилах расписывается? Я на кладбище целое лето жил, знаю.
— Ну и что же, что жил? Разве есть закон? Захотим, так распишемся.
— А чего такое — селение праведных? — спросил Витя.
— На кресте, да? Знаю, — сказал Ваня.
— На кресте, да? — повторил за ним Павлик.
— Это всё попы! — сказал Ваня. — Воскресение, селение. Начнут архиреить! А ничего и нет. Закопают, так не воскреснешь.
— Ну да, — согласился Павлик. — Отзвонил, и больше каюк.
— А на Марсе? — скептически спросил Витя.
— На Марсе! Подумаешь! — дёрнул плечами Павлик.
— Ты не читал, вот и говоришь.
— Ты читал, да плохо, — сказал Ваня. — На Марсе не мертвецы, а живые люди.
— Ага, — подтвердил Павлик. — Только там марсисты.
— Надо так, — предложил Витя. — Здесь покоится (он сделал паузу, сомневаясь — нужно ли что-нибудь о прахе и о местности)… покоится Арсений Романович, самый хороший человек!
Он неуверенно взглянул на товарищей. Павлик подумал и признал, что проект удачен. Ваня был не очень доволен.
— Надо ещё нарисовать и выбить на камне, — дополнил он.
— Рисунок?
— Ага.
— А про что рисунок?
Тут мальчиков догнал Рагозин и положил им на плечи тяжёлые руки в варежках.
— Замёрзли?
— Не-ет! — дружно откликнулись они, опять потирая ладонями уши.
— Пётр Петрович, мы спорили про памятник, какую сделать надпись.
— Ну, какую же решили сделать?
Они опять заспорили наперебой, выдумывая новые предложения и в конце концов заставив Рагозина сказать, какую надпись сделал бы он сам.
— По-моему, надо просто: Арсений Романович Дорогомилов, революционер.
— И всё? — спросил Павлик, от неожиданности разинув рот.
— И всё.
— И всё! — вскрикнул Ваня. — Вот это да-а!
— Это да-а! — закричал тогда и Павлик. — Арсений Романыч тоже был бы рад, правда, а?
И только Витя задумался и ничего не сказал. Ему было грустно, что о таком человеке, как Арсений Романович, будет написано всего одно слово.
Мальчики шли в ряд с Петром Петровичем, стараясь так же широко шагать, как он, и скоро добрались до площади, где толпа людей дожидалась трамвая.
Становилось очень морозно, быстро темнело, вьюга крутила и крутила все злее. Но мальчики, прохваченные холодом и засыпаемые снегом, присоединились к толпе и стали терпеливо, вместе со взрослыми, ждать, чаще растирая уши, щурясь сквозь метель на далёкие неясные фасады университета.
После первого спектакля «Коварства» Аночка и Кирилл видались каждую неделю, и в день похорон Дорогомилова тоже должна была состояться встреча.
Кириллу казалось, что они видятся очень часто, то есть что чаще видеться невозможно — так трудно и хитро было выкроить два-три часа, свободных одновременно и у него и у ней. Сложнее, конечно, было для него. Аночка как-то спросила, договариваясь о свидании:
— Но ведь есть у тебя расписание?
— Расписание — чего?
— Ну, когда ты занят, когда нет.
— Когда нет? — усмехнулся он. — Тогда находится что-нибудь непредвиденное.
Усмешка его сразу улетучилась.
— Непредвиденное — довольно существенная часть работы. Иногда самая существенная. Это — школа, в которой учишься предвидеть.
— Есть, значит, надежда, что ты выучишься предвидеть, в какой день можешь по-настоящему со мной встретиться?
— По-настоящему?
— Да. Чтобы не на минутку.
Он с такой основательностью задумался, что ей стало весело.
До сих пор Кирилл ни разу не обманул Аночку, если обещал прийти, вернее — успевал заранее предупреждать, если встречу приходилось отложить. Но в этот день его неожиданно назначили выступить за городом на митинге.
Он рассчитывал вернуться к условленному часу. Но все сложилось не по расчёту.
Митинг был созван для записи добровольцев в кавалерию. На горах, в одном из унылых зданий разросшегося Военного городка, народ теснился плечом к плечу. Все стояли. Тут собрались служащие городка, новобранцы Красной Армии, пёстрый люд Монастырской слободки, обитатели разбросанных по округе выселок — рабочие окрестных кирпичных сараев.
Извеков говорил с помоста, который дышал у него под ногами. Он любил прохаживаться во время речи, это напрягало его и в то же время удерживало в сосредоточенности — мысль текла мерно с шагом. Он не замечал, как вздрагивает на помосте накрытый кумачом стол.
Говорил он легко. События, которых он касался, сами по себе приковывали слушателей — дело шло о победах на юге, о бегстве в белую Эстонию разбитого Юденича, о новом наступлении в Сибири против Колчака — все фронты гражданской войны находились в невиданном движении, но уже движение это было дано фронтам не по почину контрреволюции, как случилось два-три месяца назад, а сосредоточенной волею Красной Армии. Она несла свои знамёна вперёд, возвращая России её далёкие окраинные земли.
